Час шестый

Такими средствами достигнута совершенная 21-го января 1793 г., под охраною невиданного до того дня стечения войск, казнь короля — в городе, где из восьмидесяти тысяч постоянных жителей не нашлось бы и двух тысяч, желавших смерти монарха, но где зато были люди, более тридцати лет совершавшие в Ложах символическую казнь над манекеном Филиппа Красивого.

Своекорыстными шпионами, пособниками и „содержателями“ масонства, — в период Революции, — являлись тьмы „избранного народа“»"

"Далее Сталин начал читать со все более усиливавшимся любопытством. Шмаков увлек его окончательно:

«Если из презренного состояния, где они находились, евреев нельзя было сразу выдвинуть в первые ряды жрецов гильотины, то сами сыны Иуды отнюдь не зевали.

Подрывая государственный кредит Франции, „блистательно“ играя на бирже и наживаясь от подрядов всякаго рода — грабежом „большой скорости“, они постепенно перешли в роль факторов и кредиторов государств. — Затем уже, — шаг за шагом, они подготовили нынешнюю революцию в России, где, без всякаго сомнения, явились запевалами и даже коноводами, впрочем, — до первой встречи с несколькими казаками…

Разница этим не исчерпывается.

Революция во Франции шла во имя любви к родине и под знаменем отечества. Еврейская же революция стремилась, прежде всего, опозорить нашу родину, объявила себя вне отечества и топтала цвета нашего флага в грязь или разрывала его в клочья. „Знаменем“ же для своих будущих рабов эта кагальная „музыка“ избрала красный флаг, как эмблему тех потоков крови, которыми залила нашу истерзанную страну, дабы на ея развалинах создать исключительно свое, — еврейское благополучие. „Сознательный же пролетариат“, не в пример прочим, получил от благодарного еврейства и особое отличие».

Все это было в высшей степени интересно… Сталин разволновался, встал и второй раз позвонил Поскребышеву: «Не трогай меня ни сегодня, ни завтра… Позвонишь днем послезавтра». Поскребышев повторил приказание и сказал:

— Все сделаю так, как сказано, Иосиф Виссарионович…

Сталину не всегда нравилось, когда его называли по имени и отчеству. Помощник, видимо, забыл, что к генеральному всегда обращаются как к «товарищу Сталину». Сейчас было не до внушений помощнику.

Погасив раздражение, Сталин не стал наставлять Поскребышева, попрощался и спросил, как прошло заседание Политбюро.

— Нормально, товарищ Сталин. Я связался с Вячеславом Михайловичем. Он говорит, что обсудили все намеченные вопросы.

Сталин положил трубку и снова взялся за Шмакова:

«… Постепенно народы изверяются и в парламентаризме, потому что в глубину масс стал проникать взгляд на конституцию, представляющую нечто среднее между монархиею и республикою, как на сугубую ложь.