Час шестый

Там темно, никто не увидит, подкинь чурку-другую и сиди. Я скоро… Может, и за Веркой успею сбегать!

— Нет! Верку не шевели… — со злобой сказал Павел Рогов.

… Евграф сбегал домой, принес дырявые с портянками сапоги, купленные в долг у Володи Зырина. Текли сапожонки, но пригодились на первый случай. Сгодятся и Пашке…

Евграф спросил:

— Дак Верка-то с тещей знают? Отпустили тебя или убег?

— Убег, божатко! А насчет бабы… Вот что я тебе скажу! Ты меня женил, ты и разженишь. Крышка!

От таких слов судорогой свело Евграфово горло.

Павел добавил:

— Я после Акимка к ней не ходок.

— Да с чего ты взял, что после Акимка?

— Видел сам.

Евграф взъярился:

— Ты чево сам видел? Чево? Обе бабы, и она, и Оксинья, и детки тебя ждут, убиваются!

— Откуда оне про меня узнали? Наверно, сказал Сережка, больше некому. Скажи Верке, что больше она меня не увидит… Никто меня больше тут не увидит! Уеду. А за сапоги поклонюсь тебе в ноги…

— Пащенок! — забыв про осторожность, крикнул Евграф. — Кто будет твоих деток кормить да ростить? Олешка малолеток? Баба вон не выходит с поля.

По ночам, бывает, и жнет, и косит. Беги, уезжай, ежели совести нет!

— Пусть кормит Акимко!.. Так и скажи…

— Ежели ты не веришь ни мне, ни ей, дак спроси хоть брата Олешку! Он тебе скажет, как палил в Дымова каменьем. И Веркин брат Серега свидетель, что Акимка к бане близко не подпускали. Не стыдно тебе на свою жену наговаривать? Такой бабы тебе век не найти…

— Игнаха Сопронов меня тут все равно упекет…

Что-то шевельнулось в бородатом облике Павла Рогова, но он помолчал и вновь произнес обозленно:

— Под ручку она с ним шла, видел сам.

Лежал в траве в новожиловской загороде!

— Дурак! — Евграф плюнул. — Уезжай, ежели так. Грехи любезны доводят до бездны. Привык бегать-то. От бабы бежать, от власти бежать…

— А тебя, божатко, эта власть, видать, прикормила…

Евграф от ярости побелел и схватил еловый ощепок, но тут как раз скрипнули гуменные ворота и послышались клюшинские шаги.

В овинную дверцу задом пролез Петруша. Он подал Павлу Священное Писание. Книга была завернута в бумажный бабий платок.

— Бери книгу, Павло Данилович! Скажи Никите Ивановичу, что так и так… На время даю… Да куды посвистал-то? Ночь, не видно ни зги. Вон ложись на солому, проспишь до свету, потом уйдешь.

Евграф пересилил обиду на Павла, за рукав дернул сушильщика Петрушу Клюшина.

Наверное, Павел Рогов разучился бесшумно ходить в сапогах.