Час шестый

— Нет, пускай срочно все отдают Миронову! И печать, и омбарные книги! — кричал Судейкин.

— Киндя, ты кому это говоришь? Так тебя и послушали.

— Послушают, ежели совесть есть.

— Нам без Сопронова опеть не разобраться.

— А вот и сам он идет!

— Игнатей Павлович, правда ли, что нонче стало две Шибанихи? Объясни, пожалуйста, в определенности и по-русски.

Сопронов снова стал прежним:

— Да, товарищи, есть решение Ольховского ВИКа! В «Первой пятилетке» постановили сделать две бригады в связи с многочисленностью людей в нашем колхозе.

— Кто решил? На собранье об этом речи не было.

— Где предрик?

— Предрик-то спит, — молвил Судейкин.

— Не с Палашкой ли? — обронил кто-то из мужиков, но эту реплику замяли, потому что Палашка и Вера, держа на плечах косы, как раз подходили со стороны Самоварихина подворья.

Солнце всходило все выше и припекало. Начальство во главе с Игнахой опять забилось в контору. Туда же пришел и председатель РИКа Микулин, он и взял на себя все руководство. Решали, что делать с подпиской на заем, говорили о шести сталинских условиях, о задачах кролиководства и повсеместного силосования. Когда дело дошло до уборки и озимого сева, а главное, до строительства нового скотного двора, в конторе скопилось порядочно народу. Но все это было «мужское сословие», как выразился Киндя Судейкин. Оно не спешило косить на силос… Косили по реке бабы и девки, а в конторе мужики переводили табак. Говорили и про Сельку-шила, который направлен в Вологду поступать на ветеринарный рабфак. Селька был послан на этот рабфак без производственного стажа, как пострадавший от кулацкого засилья…

Микуленок зачитывал постановление РИКа по дорожному строительству и делал сообщение по международному положению, где говорилось о японо-китайской войне и члене германского рейхстага Кларе Цеткин, которую травят немецкие фашисты. Тогда и послали Мишу Лыткина за Евграфом.

Новоизбранный председатель, однако же, в то утро на люди не появился. Напрасно Лыткин дважды бегал за ним. Евграф подался косить с женщинами, а Марья нянчила Палашкину деву.

Палашка с Верой уходили косить к реке словно на праздник.

— Баушка, я покошу, дак приду! — издали кричала Вера старухе Тане. — Приду и робят чем-нибудь покормлю…

— Иди, иди с Богом. Пусть робетёшечки спят. Может, и я их покормлю чем, когда пробудятся…

Кривая Таня пошмыгала носом и заспешила из предбанника в баню. Самый маленький начал сказываться.

Кормить старухе четырех роговских «мужиков» было нечем. Милостыньки в решете кончились, а в корзине оставалось всего два сухаря и одни крошки. «А пускай спят», — подумала Таня и посадила самого младшего на порог. Сама устроилась рядом и тихо запела:

Утушка палевая,Где ж ты, где ночевала.Там, там на болотце,В пригороде на заворце.