Человек в чужой форме

Он-то видел, что Колька Пожарский в своих лучших традициях что-то замалчивает, и знал, отлично изучив его характер: главное — это вывести его из себя, сделать так, чтобы вскипел этот дурачок, — и тогда из-под взлетевшей крышечки обязательно вырвется нечто важное.

Расчет оправдался полностью. Колька покраснел и забулькал, что твой чайник на огне:

— Это что же, обождем? Когда баба пропадет бесследно или упырь какой глотку ей перервет — тогда и будем чесаться, так, что ли?

Помолчав для порядка, капитан признал:

— Насчет упырей с глотками захватывающе, образно. Книжку какую зачел или у нас где стряслось? Хотелось бы подробностей.

Колька запнулся, но было поздно. Теперь глупо отнекиваться, сам же пришел, никто на аркане не тянул.

И вот в течение четверти часа парень-кремень, Пожарский, записное незападло, надежный, как скала, выдал рассказ об Анчуткином приключении. Осознав, что все равно проговорился, выдал и себя, и Акимова, поведав подробности происшествия у «Летчика-испытателя». И вообще всех, кого было можно, и даже серьгу, отобранную у Яшки, выдал тоже:"

"— Та самая, что в ухе у той дамочки была, которую Кузнецов на дачу утащил. И ее карточку мне хмырь один на платформе показывал, не видал ли я ее.

— Глянь, эта? — быстро спросил Сорокин, выкладывая фото пропавшей Шамонай.

Парень без колебаний признал: да, она.

— Уверен?

— Точно. И даже фото то же, что очкастый на платформе показывал.

— Очкастый, — Николай Николаевич вынул фото Яковлева, — не этот ли?

— Этот, — вглядевшись, кивнул Колька, и в глазах у него мелькнули удивление, затем страх, — а кто это?

— Рано тебе еще все знать. Скажу одно: это есть сотрудник органов госбезопасности, и бояться совершенно нечего, — внушительно заявил Сорокин, ощущая, что от предвкушения удачи аж ладони зудят, — теперь убедился, что ты далеко не самый умный?

— Само собой.

— А видишь, в отделении никого нет?

— Да.

— Вот, а потому что все работают, каждый на своем месте. Советую заняться тем же, тезка. За сигналы особое спасибо, жаль, что раньше не решился рассказать.

— Так я ж не знал!

— Я тебя и не виню. Давай теперь отметься, вот тут, и, если кто спросит — чего ты тут забыл… особенно Константинер или Кузнецов, понял?

Колька кивнул.

— То так и говори: отмечался, как условно осужденный. И обо всем разговоре вообще молчок. Свободен.

Оставшись один, Сорокин снова погрузился в разнообразные, по преимуществу невеселые думы.

«Так-с. Ну теперь понятно, по каким таким причинам товарищ полковник так возлюбил Пожарского, что стремится не выпускать из виду. Вообще, ситуация аховая. И вроде бы дело-то не наше, пусть товарищи прокуроры да обэхээсэсники разбираются, нам своих кастрюль достаточно.

Только ведь сержант Саныч оказался прав — копать все одно нам придется.