Дело двух Феликсов

Дверь открыла средних лет худая измученная женщина и, не глядя на него, без всякой паузы закричала:

— Явился наконец, алкоголик! Жалованье, поди, все уже пропил? Если без денег, отправляйся, откуда пришел, на порог не пущу…

Нестор Васильевич солидно откашлялся и сказал официальным голосом:

— Так что дозвольте познакомиться, гражданочка! Ваш новый домоуправ Глубоков. Хожу по квартирам, смотрю, нет ли каких жалоб, требований, может, ремонт необходим.

— Да какие у нас жалобы, — женщина как-то сразу сникла, говорила тускло, тихо. — У нас одна жалоба — муж-пьяница.

— Да, — сочувственно кивнул Нестор Васильевич, — до такого современная наука еще не достигла. Однако с течением времени — всенепременно.

И решительно шагнул в темноватую затхлую переднюю. Быстро обревизовав туалет, ванную и кухню, новый домоуправ не нашел там ничего, нуждающегося в ремонте. На самом деле все там облупилось и протекало, просто Нестор Васильевич не хотел без нужды обнадеживать несчастную женщину. Затем он заглянул в комнату, подошел к окну и некоторое время, казалось, любовался мрачным пейзажем внутреннего двора, открывшимся его взгляду.

— Как грустна наша Россия, — сказал он наконец, кивнул хозяйке и вышел вон, оставив бедную женщину в некотором замешательстве.

Все, что нужно, Загорский увидел. То есть он, конечно, не увидел самого Леграна, зато увидел, как в интересующей его квартире дрогнули занавески, как если бы кто-то оттуда подглядывал за двором. Что ж, пусть подглядывает. Главное, что деваться ему все равно некуда.

Спустившись во двор, он не пошел к Ганцзалину, а забежал в магазин сельхозкооперации, купил там батон хлеба, копченого мяса, пару малосольных бочковых огурцов и чекушку водки.

— Вовремя, — сказал китаец, — а то я уже начал продавать дрожжи…

— Не продавать дрожжи, а торговать дрожжами, — поправил его Загорский.

На улице действительно стемнело и стало гораздо прохладнее. Как известно, Петербург такой город, в котором при желании можно замерзнуть даже летом. Этому способствует и общая влажность, и дожди, а в особенности же — пронзительные ветры, исправно приносящие холод с залива.

Загорский и Ганцзалин сидели на скамейке, рвали на части душистый хлеб, похрустывали огурцами, по очереди прикладывались к чекушке и чувствовали себя совсем неплохо. Двор теперь освещали только горящие окна, и в нем стало так темно, что разглядеть их постороннему человеку было почти невозможно. Они же, напротив, видели каждую фигуру, на фоне светлых окон проходившую в дом. Пару раз Ганцзалин сделал стойку, однако Нестор Васильевич все время осаживал его — не тот, ждем.