Огненный мост

Вы просто связной или руководитель группы?

– Не задавайте лишних вопросов, – резко бросил незнакомец. – Все, что вам нужно знать, вы узнаете в положенное время. Кстати, в свертке хорошая вобла, можете дома съесть.

Мужчина опрокинул в рот остатки пива и двинулся к выходу. Храпов смотрел ему вслед, на широкую спину, на сапоги с отворотами, смятые внизу гармошкой. Уверенный, нагловатый тип. Захотелось грохнуть кулаком по столу и заорать на всю пивную: «Как вы смеете!» Но орать было нельзя. И кулаком по столу нельзя, потому что запросто вызовут милицию и заберут за мелкое хулиганство.

Кажется, так это здесь называется. А в милиции – проверка документов, установление личности и – все, ты засыпался.

«Я им не мальчишка!»

Храпов закрыл глаза, постарался досчитать до десяти и мысленно успокоиться. Его била нервная дрожь, душила злость. Почему с ним так обращаются? Он русский офицер, он патриот своей Родины! Он здесь не за деньги, он готов жизнь отдать, а всякие такие, как этот…

Сосновский выходил с территории завода, когда очередная смена уже закончилась. Вечерело, на небе появлялись первые звезды.

Воздух был напоен августовской душистой прелостью, запахом поспевающих ранних яблок, цветов на клумбе возле проходной. Из леса тянуло душной влагой. Михаил снял пиджак и забросил его на плечо. Почему-то вспомнились годы работы в Германии. Да, там тоже иногда от усталости, чтобы снять напряжение, хотелось вот так же постоять, ощутить воздух, вдохнуть запах природы, прислушаться к звукам.

Хотя какие там, в Берлине, звуки. Большой промышленный город, столица. И звуки там чисто городские, индустриальные.

А здесь, на окраине провинциального города, так успокаивающе трещат сверчки. Хотелось слушать их и слушать. Где-нибудь на лавке в парке. Или в саду под яблонькой. И сидеть, ни о чем не думая. А лягушки? Где-то есть совсем небольшой водоем, пруд какой-нибудь местный. И в нем обязательно к вечеру начнут квакать лягушки. Вот как сейчас. Господи, благодать-то какая! Как будто и нет войны! А она есть…

И это затишье, но это – затишье перед боем, перед новыми смертями и разрушениями. Растянутое во времени невыносимое горе, которое надо перетерпеть.

Как там говорится в Библии, бог посылает нам только те испытания, которые нам по силам? Ну что же, выстоим, вынесем и это!

– Добрый вечер, Михаил Юрьевич, – мягко прошелестел рядом женский голос."

"Сосновский обернулся. Люба стояла перед ним смущенная и сжатая как пружина. Было в ней какое-то странное напряжение. «А ведь она хочет мне нравиться, – понял Михаил. – Она же знает, что я из Москвы, что там даже во время войны женщины одеваются не так, как здесь.