Детские странствия

Приучая меня к гребле, отец иногда уступал мне весла, а сам садился править. И к пасхе, когда лед прошел и отец стал работать на пароме, я мог уже гонять лодку один, так же как дядя Михайла: он перевозил на большой лодке, а я садился в маленькую.

Хороший, душевный человек был дядя Михайла, но имел одну плохую привычку, нажитую им на солдатской службе, - сквернословие. Эту привычку его знала вся наша волость, потому что голос у дяди был на редкость зычный: он в поле пашет, а в деревне слышно его, и мужики, улыбаясь, говорят:

«Это Михаил Егорович на кобылу молится».

Дядя Михайла знал свой грех и сам хотел от него избавиться, даже обещание попу давал не раз: «Я со всей душой, батюшка…» - и тут же клялся такими словами, что батюшка уходил от него, пятясь и открещиваясь, как от черта.

Широка у нас Онега, но, когда дядя Михайла стал работать на перевозе, бывало, что девушки и на нашем и на том берегу разом зажимали уши.

На лодку к моему дяде обычно садились одни мужики, которым нравилось его сквернословие, а учителя и попы обращались к услугам Михаила Егоровича лишь в крайнем случае, когда на перевозе больше никого не было, и при этом просили его:

«Только ты, Михайла, пожалуйста, молчи, не разговаривай!»

Перевозя господ, дядя сам старался не разговаривать, ограничивался покрякиванием; но, если какой-нибудь приезжий чиновник, еще не знавший его, обращался к нему с вопросом, тогда уж Михаил Егорович вознаграждал себя за вынужденное воздержание.

Из-за скверной привычки моего дяди, отпугивавшей от него людей, мне приходилось работать: вдвойне.

К перевозу с горы то и дело сбегали барышни - поповы, дьяконовы или учительские дочки, - и кричали:

- Вася! Вася! Перевези, голубчик!

- Дядя Михайла перевезет.

- Ой, что ты! А вдруг он посреди реки начнет разговаривать?

Дядя посасывает трубку, скучая на берегу у своей большой лодки, а я гоняю через реку маленькую без отдыха - у меня от пассажиров нет отбоя.

Все похваливали меня:

- Ай да перевозчик? Шустрый паренек?

И кто конфету совал, кто пряник.

Вечером приходила дочь попа Шура с тремя свои-

ми подругами, тоже Шурами, и просила:

- Васенька, возьми большую лодку и покатай нас.

И тогда дядя оставался на перевозе с маленькой лодкой, а я катал на большой четырех Шур, и они пели хором:

Не отдай меня, батюшка,Ни в Гаврилову, ни в Спирову,Ни в Глухую, ни в Иваново…Иваново в грязи лежит,А Гаврилово в притыку стоит.Да уж Спирова немытая,Буйдина изба некрытая.

Обидно мне было: катай их, а они смеются над нашей бедной деревней и над нашей худой избой? И я им говорил:

- Чего смеетесь? Ведь мы погорельцы. До пожара наша деревня была красивая - двери крашеные, столбы точеные.

Они хохотали:

- Неужели, Васенька, и правда в Спировой были столбы точеные?

- Чего я вам врать буду! Спросите наших спировских мужиков.