Дикарь

Сухие. Загрубевшие. И почему-то прохладные. А вот губы — горячие, хотя и тоже сухие.

Медленно провел языком по губам, и снова было в этой медлительности такое напряжение, такое нетерпение, что я вздрогнула. Ладонь Шерха скользнула на затылок, обхватила у основания сразу обе косы. А поцелуй стал настойчивее, глубже. Порочнее. Он целовал так, словно ждал, когда же я оттолкну его, когда вырвусь. И торопился взять как можно больше, испробовать меня на вкус. Только я не вырывалась. Так и стояла, ощущая сразу все — и шершавость пальцев, и влажность языка, и его толчки у меня во рту.

То нежные и сладкие, то почти яростные. Но все одинаково волшебные… Я не понимала, что со мной и почему от прикосновений этого дикаря я плавлюсь и дрожу. Или это он дрожал? Но не останавливался, трогал мои волосы, сжимал пряди, жадно ласкал губы. Втягивал в рот язык, гладил кончиком своего. И пах мятой… Той самой, из настоя…"

"А потом развернулся резко, усадил меня на стол, не отрываясь ото рта, не размыкая рук. Как раз рядом с тарелкой блинов… Я тихо застонала, когда Шерх начал целовать шею, скользить, легонько прикусывать, дуть на кожу… Сильные руки гладили мое тело — от затылка по спине и до бедер.

От бедер по животу и до груди. Нежно и требовательно, жадно и уже почти яростно. Его дыхание стало тяжелым, резким, а черноты в глазах прибавилось, когда он оторвался на миг, чтобы посмотреть мне в лицо. Правда, лишь на миг. И снова опустил голову, укусил несильно в основание шеи, отчего я непроизвольно прогнулась. И снова с губ сорвался стон, когда я ощутила мужские руки на своей обнаженной коже, там, где заканчивался тонкий чулок. Как раз между лентой и краешком панталон. Скользящее движение пальцев от внешней стороны к внутренней, и я дрожу, а Шерх закрывает мне рот очередным поцелуем — уже почти грубым, потому что мужчина возбужден до предела. Я чувствую это в его резких движениях, в хриплом дыхании, в загнанном, отчаянном взгляде. Он уже похож на зверя — дикого, раненого, рычащего. И плевать мне, что кончики кос уже в сметане и варенье, плевать, что сижу на столе, а дикарь успел спустить мое платье с плеч и теперь лижет там, где белеет кружево нижней сорочки. Кажется, я и сама одичала, потому что хочу откинуться на спину и почувствовать больше… И позволить больше. Истома, разлившаяся внутри, сводила с ума. Или это были такие влажные и порочные поцелуи? Такие, что оставляли следы на моей коже, обжигали.

— Зараза рыжая… Зачем приехала? Не могу больше… — выдохнул дикарь. Тихо, хрипло. Так обреченно, так сладко. Так сдавленно, теряя контроль над собой, срывая нас обоих в какую-то бездну. Где властвовали пальцы, танцующие на коже, и стоны, терзающие губы.