Дневник моего исчезновения

Я чувствую, как по щекам текут слезы, и думаю о том, сколько раз я бывала у них в доме в детстве.

Помню, как забегала в дом Магнуса и пряталась под кухонным столом, когда мы играли в прятки. Лежала там на животе, прижавшись щекой к прохладному линолеумному полу. Вдыхала запахи еды, табачного дыма, сдерживала хихиканье и ждала, когда меня найдут.

Она была там, подо мной.

Мои босые детские ножки бегали у нее над головой.

Мое ухо прижималось к полу, который был ее потолком.

А я ничего не замечала."

"Слова Эсмы звучат у меня в голове: боснийская поговорка, которую она нам рассказала.

Кто посеет ветер, пожнет бурю.

Буря, она здесь. Семена зла, посеянные Маргаретой в ту зиму, когда она впустила к себе Азру и Нермину, выросли в шторм.

Раздается скрип открываемой двери. Манфред входит в комнату и садится напротив. Встретившись со мной взглядом, медленно кивает, словно подтверждая, что все, что я только что услышала, правда.

Мне вспоминаются слова Андреаса, когда мы с ним ссорились на глазах у Манфреда и когда я пыталась объяснить, почему в Урмберге так негативно настроены к иммигрантам. Я так старалась подобрать аргументы в пользу того, что нам помощь нужна больше, чем иммигрантам. Словно мое происхождение было твердой валютой, которую спокойно можно было обменять на симпатию и привилегии.

Я никогда не забуду его слов. Они врезались мне в память.

Малин, ведь это могла быть ты… Это ты могла спасаться от войны и голода.

А я тогда ответила, что это все чушь, я не могла быть на их месте.

Я же из Урмберга, я никакая не мусульманка, переплывшая через Средиземное море в залатанной резиновой лодке, чтобы паразитировать на шведской социальной системе.

Но именно ею я и являюсь.

И в эту секунду я понимаю, что должна сделать ради Азры, перед которой в долгу, ради Нермины и Эсме и, прежде всего, ради самой себя.

– Манфред, – начинаю я. – Мне надо кое-что тебе рассказать.

Джейк

Четыре месяца спустя

Берит выставляет на стол чай и булочки.

Я смотрю в окно.

Солнце растопило снег и обнажило в поле большие темные лоскуты. Возле горки камней в саду показалась мужественная мать-и-мачеха.

Булочки пахнут очень аппетитно.

Не помню, когда я в последний раз ел домашнюю выпечку. Наверно, еще до смерти матери: она иногда пекла. Чаще всего сахарный пирог, это проще всего, но ей случалось и печь плюшки с корицей, посыпанные сверху жемчужинками крупного белого сахара.

Папа не умеет ни печь, ни готовить, но эта проблема легко решается микроволновкой.

Ханне смотрит на Берит и морщит лоб.

– Берит, милая, я сама могла бы накрыть на стол.

– Нет, сиди, – командует Берит. – Я обо всем позабочусь. Вы тут пообщайтесь, а я пойду пройдусь с Йоппе.

– Тогда я потом помою посуду, – вызывается Ханне.

– В этом нет нужды.