Доктор Барченко (СИ)

- Но, пользуясь соседством, вы можете войти к нему в доверие! Это опасный революционер!

- Господин ректор, слежка и доносы мне абсолютно чужды. Я интересуюсь религиозными учениями Востока, ни в одном из них не сказано, что надо следить за благонадежностью соседа по квартире. Непротивление злу насилием - мое кредо.

Он удивленно смотрел на Барченко.

-Значит, вы толстовец?

- Я не толстовец, хотя проповедь графа Толстого и его книги произвели на меня большое впечатление. Но камзол на голубой подкладке носить не собираюсь, и 30 сиклей серебра мне тоже не нужны!

- Ах, вот как? - ректор был смущен отпором. Даю вам три дня на раздумье, не согласитесь информировать - будьте добры покинуть Казанский университет. Нам такие святоши чистоплюйские не нужны...

- Да зачем три дня, разозлился Барченко, уйду прямо сейчас, лишь бы не подличать...

И ушел. Ректор, дабы не раздувать взрывоопасную историю (стояла весна 1905 года, первая послереволюционная, студенты бурлили), подписал прошение об оставлении университета по состоянию здоровья.

Что было не совсем ложью - именно тогда у Александра от переживаний начались сильнейшие мигрени, он лежал пластом, сжав зубы, полдня, и долго еще не находил в себе сил подняться с постели. Ослабевший, обритый наголо по совету ""медицинских светил"", истомленный кровопусканиями татарских знахарей, Барченко неделю валялся на низенькой турецкой софе, боясь сообщить отцу о случившемся.

Елецкий нотариус до позднего вечера ждал приезда сына, телеграфировавшего, что с ним в Казани случилось большое несчастье (какое именно, деликатно умолчал - да и не хватило денег еще на два слова), но, просидев в гостиной до половины одиннадцатого, потушил керосиновую лампу, лег спать. В час ночи залаяла соседская собака, заскребла когтями дубовую дверь кошка, кто-то настойчиво стучал медным кольцом дверной ручки.

Нотариус вскочил в ночной рубахе и колпаке, зажег свечу.

Александр стоял на пороге родного дома, бледный, заросший щетиной, но с обритой головой - и с саквояжем.

- Отец, я ушел из университета - еле слышно прошептал он, прости меня, прости! Но я вынужден был так поступить!

- Политика? - сурово спросил Василий Ксенофонтович.

Свеча в его руке дрожала желтым огоньком. Суровые предчувствия душили его медленной анакондой. Господи, только не это, не это!

- Я отказался сотрудничать с охранкой, ответил Барченко. Ректор требовал доносить на однокурсников, даже предлагал внедриться в тайное общество, следить за соседом по квартире...

Свеча едва не упала на липовые доски пола.

- За что, за что, ты можешь это мне объяснить?!

- Ушел, чтобы сохранить свое честное имя. Выхода не было.

- Но почему именно ты? - Василий Ксенофонтович спросонья мало что успел понять.