Двойной удар по невинности

– Лена? – еще раз позвал я и озвучил не произнесенный ранее вопрос: – Ты девственница?

Она кивнула, а я перекатился на бок и схватился за голову, сильно сжимая в висках.

Идиот! Какой же я идиот! Хотелось биться лбом об стену, потому что большего придурка, чем я, сейчас на белом свете просто не существует.

Лучший, мать его, сыщик Нью-Йорка! Со спермой, ударившей в голову!

Девственница! Не жертва изнасилования!

Невинная танцовщица в ночном клубе, откровенно демонстрирующая всем тело и извивающаяся у шеста! Как? У меня это в голове не укладывалось! Казалось невероятным, и все же! Вот…"

"Я открыл глаза и посмотрел на девушку совершенно иным взором.

Сейчас она казалась мне самым хрупким и трогательным существом во всем мире.

Как она вообще умудрилась сохранить девичью честь так долго и отдать ее МНЕ?! Доверилась… и отдала.

А я взял и не заметил, даже не подумал, что такое возможно. Да мне и сравнить-то было не с чем.

Я никогда не был ни у кого первым и совершенно не планировал переживать по этому поводу. Все мои женщины попадали ко мне в постель уже с мало-мальским опытом. И сейчас я даже предположить не мог, какое сокровище попало ко мне в руки.

Моя первая девственица. И последняя.

Все, что я сумел произнести вслух после осознания произошедшего, было:

– Если я снова увижу рядом с тобой Дитриха или еще какого-то мужчину, то убью его. Я вообще всех убью, кто на тебя посягнет даже в мыслях.

Я все же озвучил свои недавние мысли.

***

/Клаус/

Этим утром я встал ни свет ни заря. Шесть утра и даже без будильника. Мне нужно было ехать в дом фрау Лихтенштайн опрашивать прислугу, но вместо этого я, как последний придурок, лежал в обнимку с самой теплой и нежной женщиной, которую когда-либо встречал.

Любовался тем, как ярко-красные волосы рассыпались по ее плечам, обнаженным лопаткам, а некоторые пряди касаются моего тела. И идти никуда не хотелось.

Я никогда не был романтиком. Это даже звучало смешно: “романтик-Ариец”. Услышав такое, мой друг Томас ржал бы не останавливаясь минут пять, если не дольше. Но вопреки всему, я продолжал лежать рядом с Леной, рассматривать ее умиротворенное лицо в лучах случайно попавшего в комнату солнца, и боялся даже дышать, чтобы, не дай бог, не разбудить.

Мне, мать его, МНЕ хотелось остановить мгновение, чтобы сейчас стрелки суперточных швейцарских часов на моем запястье замерли и никуда не спешили. Казалось, что подобное волшебство больше никогда не повторится, и нужно лежать очень тихо, чтобы не спугнуть.

И я лежал. Долго. Почти полчаса. Не шевелясь, ловя ее дыхание, слушая стук сердца, под своей ладонью, что до сих пор лежала на обнаженной груди.

Шайсе! Как же я никуда не хочу! Самое лучшее, что сейчас можно сделать, – это разбудить ее поцелуями.