Её несносный студент

— Я, Александровна.

Нет, голос совершенно точно настоящий и Егор вполне реальный.

— Что ты здесь делаешь?

— Как что? Лечить тебя приехал, болезную. Но давай-ка сначала переоденемся.

Я все еще не слишком хорошо соображаю, меня знобит, голова раскалывается так, словно ее долбят перфоратором. Ветрянка, точно, чертова ветрянка. Мне так плохо не было с тех пор…да, Господи, никогда не было. Проклятая детская болячка.

— Иди ко мне, — разбираю вкрадчивый шепот рядом.

Волков просто притягивает меня к себе, а мне, несмотря на всю паршивость моего состояния, хочется улыбаться. Вот так глупо и просто, потому что он пришел, ко мне пришел. И не нужно ему, конечно, знать о том, как одна совершенно бестолковая преподавательница литературы полночи себя накручивала, бесконечно себя ругая за непробиваемую тупость.

Он ведь мне и правда нравится, больше, чем нравится, и обманывать саму себя становится все сложнее. И вчера, после всего, что я ему позволила, захлебываясь собственными стонами, утопая в небывалом удовольствии, я и мысли не допускала, что он вот так просто меня отпустит и собственноручно доставит домой. И всю дорогу до дома я давила в себе неподдельное, горькое разочарование. Глупо? Возможно.

А что в общем-то я могла ему предъявить? Да что там, я и слова выдавить не могла, молча строила догадки, мучительные и совсем не радужные. Потому что не так должен был закончиться этот вечер, совершенно не так. Я ничего понять в общем-то не успела, а Егор не пытался объяснить, просто вызвал такси, привез меня домой, проводил до квартиры и не мимолетно коснувшись моих губ, исчез, оставив после себя лишь флер горечи и непонимания.

И все бы ничего, и возможно, я бы себя не накручивала, если бы в мыслях то и дело не всплывали воспоминания о девице, что так просто касалась моего Волкова. Моего? Я однозначно тронулась умом, если действительно назвала его своим, пусть даже мысленно.

— Ксюш, ты где витаешь?

— А? Что? — кажется, я и правда слишком глубоко погрузилась в собственные мысли.

— Давай, говорю, переодеваться, — усмехнувшись, он тянется к моей футболке.

— Нет, не надо, — качаю головой, конечно, осознавая, как глупо это, должно быть, звучит.

— Александровна, ты же понимаешь, что я уже все видел? — он улыбается, довольный собой, словно кот, сметаны объевшийся. — И увижу ещё не раз."

"Господи, ну зачем он это сказал? Чувствую, как щеки наливаются румянцем, и мне почему-то стыдно, до ужаса стыдно, особенно после того, что он делал ночью, после того, что делал своим языком у меня между ног. И зачем я только об этом вспомнила?

— Я...я сама, — хвастаюсь за края промокшей насквозь футболки, не позволяя её с себя стянуть. — Я могу сама переодеться.

— Можешь, конечно, можешь, но не будешь, потому что мне охренеть как понравилось тебя раздевать...