Элита

Возможно, мне так кажется, потому что отец, ровно как в наш последний непростой разговор, стоит у окна и не оборачивается даже при моём появлении.

— Всё в порядке, пап? — осторожно осведомляюсь я, опуская сумку на диван.

— Если ты куда-то собираешься — притормози, — негромко говорит он вполоборота. — У нас гости.

И кивает за окно.

Под ложечкой неприятно свербит. Номера начищенного «Майбаха», закатывающегося к нам во двор, мне слишком хорошо известны. У Эльвиры такие же, как и у её покалеченного отморозка брата. Станислав Олегович Морозов пожаловал к нам с визитом.

— Лучше вернись в свою комнату, Леон. — Отец наконец оборачивается. Во взгляде нет ни злости, ни желания обвинить, но есть тревога. — Не надо тебе пока с ним встречаться.

Я хмурюсь. Меньше всего я бы хотел, чтобы отец принимал весь удар на себя. То, что Морозов-старший воспринял избиение сына как личное оскорбление, мне понятно, и я был готов лично с ним это обсудить.

— Это моя ответственность. Ты не должен меня прикрывать."

"— Если бы каждый брал на себя ответственность там, где должен, Денис сейчас, возможно, не лежал бы на больничной койке, а проходил службу в армии, — парирует отец с раздражением, которое явно не имеет никакого отношения ко мне. — А пока просто придётся ждать, пока мы с его отцом пытаемся договориться.

Гневно дёрнув челюстью, он снова разворачивается к окну.

Следующие слова звучат очень тихо, будто не предназначены для моих ушей.

— То, что Стас злится, не означает, что я не могу делать того же самого. Если вырастил уебана, нечего на моих детей пенять.

65

Уже поднявшись на второй этаж, я слышу хлопок входной двери и недовольный баритон отца Эльвиры. Чувство вины вспыхивает снова: но не перед ним, а перед отцом из-за необходимости сглаживать конфликт и выслушивать обвинения.

Остановившись у двери в спальню, я вслушиваюсь в повисшую тишину. Если Морозов-старший вдруг повысит голос — это будет сигнал забыть о невмешательстве и спуститься. Какими бы ни были последствия, я буду отвечать перед ним сам и не стану подвергать отца незаслуженному унижению.

Убедившись, что в гостиной тихо, я захожу в комнату, кидаю сумку и сажусь на кровать. Разрушительные мысли активно плодятся, твердя, что будь я сдержаннее, мог бы просто оттащить мудака от Лии и вызвать полицию — и тогда ничего бы этого не было. Или вместо того, чтобы играть в печального Ромео, сразу признаться Лие в чувствах и поехать на вечеринку. Или…

Сжав челюсть, я встряхиваю головой. Хватит. Какой смысл сожалеть о содеянном, гадая, как бы всё переиграть. В тот момент я бы не поступил иначе — это факт.

Лия. Мне нужна Лия с её прямотой и отсутствием ненужной рефлексии.

Я стремительно выхожу из комнаты и иду к ней.