Фарамунд

Там веселились его герои, с ними улыбался бродячий мудрец. Его вчера подобрали на дороге, накормили, теперь он потешал их забавными рассказами.

Видя, что конунг смотрит в их сторону, Вехульд прокричал:

— Фарамунд!.. Не хочешь ли приобщиться к мудрости? А то нас упрекают, что даже расписаться не умеем!

Фарамунд покачал головой:

— Да нет... Меня занимают сейчас странные вопросы...

— Какие?

— Да так... Зачем живем... Что есть истина...

Вехульд засмеялся:

— Так для этого и есть вот эти... что бродят по дорогам, бедные и жалкие, и учат жить других... Слушай, мудрец, ты можешь сказать нашему конунгу, что есть истина?

Фарамунд увидел изможденное бледное лицо с глубокими морщинами.

— Могу.

Фарамунд нахмурился, такие бродяги знают, что делается за морем, но не скажут, глядя на его меч, сколько им осталось жить.

— Хорошо, — сказал он грубо, — скажи. Но помни, что за дурость ты поплатишься своей головой.

Мудрец поклонился:

— Но и ты пообещай, что не казнишь меня за правду. За это я скажу тебе не одну истину, а целых три.

Фарамунд ощутил подвох, нахмурился сильнее.

— Говори. Но поглядывай на мой меч.

— Первая истина, — сказал мудрец отчетливо, — что ты — конунг этого племени. Вторая — что каждый понимает истины в меру своего развития. Третья — ты пообещал не причинять мне вреда за сказанное.

Наступила тревожная тишина. У костра замерли. Фарамунд пребывал в глубокой задумчивости. Странное ощущение, что это уже слышал, или даже... участвовал. Наконец, видя, что от него ждут ответа, встрепенулся, спросил:

— Это ведь не ты придумал, верно?

Мудрец помедлил, поклонился:

— Я что-то не так рассказал?

— Да нет, мне понравилось.

— Был великий мудрец, — ответил странник с великой неохотой, — который запретил записывать его мудрые притчи. И даже упоминать его имя.

— Почему? — удивился Фарамунд.

— Он хотел, чтобы их рассказывали, применительно к тому времени... и тем событиям, что происходят сейчас. Хотя на самом деле это произошло... очень давно! Настолько давно, что многим неинтересно знать о тех временах. Зато когда я называю живущих сейчас рексов или базилевсов, то слушают.

Фарамунд медленно наклонил голову.

— Хорошо, — ответил он. — Иди. А мне надо подумать.

Думал об этом странном случае он и поздним вечером, когда усталый вернулся в бург, захваченный у какого-то разини, рухнул на ложе. Одеяло под рукой слегка коробилось, пятна крови засохли, нежная ткань стала грубой. Он сам зарубил владельца, а потом и двух женщин, что с визгом метались по комнате, но слуги забыли сменить окровавленные простыни и одеяла.

Он лежал, раскинув руки, когда по телу прошла легкая волна. Легкая, неслышная, словно от окна пахнуло южным ветром.