Фарамунд

Запах горелого мяса, его собственной плоти, вызывал тошноту и подленький страх. — Этим меня кричать не заставишь. Можешь сразу пробовать что-то другое.

— Попробую, — согласился Громыхало. — Вон у меня сколько всего! Тут и щипцы, и крючья, и пилы, и спицы... Все перепробую.

— Дурак, — сказал Фарамунд внятно.

— Почему? — спросил Громыхало мирно. Похоже, он всегда разговаривал с теми, кого пытал. — Разве я дурак, а не ты? Кто из нас лежит на пыточном столе?.. Ты лучше давай рассказывай, какой ты добрый, и что тебя нельзя... ха-ха... обижать! Расскажи, что тебя послал сам конунг, и что за тобой явится целая армия!.. Или начинай обращать меня в веру этого... Христа!.. Были и такие.

— И что же?

Громыхало заботливо перевернул щипцы на углях, а прут снова сунул в алую россыпь, лопаткой сгреб угли, присыпав сверху.

— А то же, — буркнул он гулко. — Все одно и тоже!.. В какого бы бога ни верил, а в петле все одинаковые. Или на колу. Мой хозяин страсть как любит на кол сажать. Или же бросает живьем в яму собакам... У нас здесь, знаешь, какие собаки? Так что это ты дурак, дружище.

— Я предлагал, — выдохнул Фарамунд страстно, — тебе достойную жизнь! Кем ты стал здесь? Ты уже не видишь вольного леса, не слышишь шум ветвей! А горячий конь под седлом?.. А золото, которое швыряешь в таверне, а хозяин спешит навстречу — угодливый, как раб?.. Ты можешь жить богато и вольно, а ты... что будет завтра? Кем умрешь? Дряхлым беззубым старцем, которому начнут сниться все те, кого замучил?

Громыхало с щипцами подошел вплотную, глаза высматривали место, где вырвать клок мяса. Лицо помрачнело, Фарамунд ощутил, что, возможно, он первым из пленников, угодил в больное место.

— Да и нужен ли будет старик здешнему хозяину? — спросил он безжалостно. — Как только из твоих пальцев начнет выскальзывать рукоять топора, он тебя вышвырнет умирать за порог. А подыхать медленно в грязи от холода и голода... это совсем не то, что на скаку, на стене чужой крепости, захлебнувшись вином или даже вот так — на столе палача!

Щипцы опустились на грудь Фарамунда. Громыхало сопел, брови сдвигались, наконец обратил взор на лицо пленника:

— Ты, в самом деле, не брешешь, насчет припрятанного золота?

— Что припрятанное, — ответил Фарамунд уклончиво. — У нас золота будет намного больше!

Громыхало раздвинул щипцы, зловещие зубья сомкнулись на клочке мяса в боку, но рукояти пока не сводил, все еще двигал бровями, складками на лбу.

— Ты не сможешь идти, — буркнул он, наконец. — А я не смогу тебя вынести.

— Ты только ослабь мне ремни, — сказал Фарамунд быстро. — А то руки и ноги затекли. Еще немного, и они уже станут ногами мертвеца.

Громыхало кивнул, но с места не двигался.