Фарамунд

А человек поворачивался перед толпой, воздевал руки, потрясал ими, ему кричали восторженно, он поклонился с достоинством и, откинув гордо голову, прокричал:

— Квириты!.. Достойные граждане великой империи римлян! Доколе будем терпеть засилье варваров?.. Они же недочеловеки!.. Наш префект идет у них на поводу, стесняет наши свободы!.. Права человека ущемлены! Он посмел запретить храмовую проституцию, так как это оскорбляет чувства варваров... но что нам варвары?.. Мы вольны совокупляться как в храме, так и на улицах!.. Как с женщинами, так и с животными, ибо все мы — дети великого Зевса! Он сам в виде быка покрыл Непеду, в облике жеребца — Шедулу, а лебедем — Леду!.

.

Народ на улице заорал одобрительно:

— Верно! Верно говоришь!

— Правильно!

— Вернуть права человека!

— Вернуть права граждан!

— Да погибнет мир, но пусть свершится справедливость!

Оратор перевел дух, закричал громко и пронзительно, ибо подходили еще заинтересовавшиеся, надо докричаться до всех:

— Все, что естественно, не позорно!.. А наш префект в угоду варварам пытается... да-да пытается!.. Честь — это выдумка варваров!.

. Самое ценное у человека — его жизнь, только цивилизованные народы знают ее высшую цену!.. А для спасения жизни ничего не жалко отдать или потерять. Пусть префект сам берет оружие и защищает врата крепости!.. Для цивилизованного римлянина нет такого понятия, как трусость. Трус... он остается жить! Потом он приходит к жене погибшего героя, тащит ее в постель, пользует ее и ее детей, их коз и собаку!.. Это для тупых варваров он трус, а мы, просвещенный и мудрый народ, называем его правильно: благоразумным, мудрым, впередглядящим!.. Так не будем же уподобляться варварам, как хочет префект!.. Если варвары придут, то пусть берут крепость. Лучше жить на коленях, чем умереть стоя!

Фарамунд ощутил странное головокружение. В груди нарастало смятение. Оратор говорит отвратительные вещи, но говорит... правильно. В войнах всегда гибнут лучшие, а трусы... трусы обычно выживают. И хотя их изгоняют свои же сородичи, но все же трус остается жить, он ходит по земле, ест жареное мясо, ласкает женщин, ему светит солнце, поют птицы...

По коже пробежали отвратительные мурашки.

Что-то было отвратительное в этих правильных мыслях, что-то глубоко порочное, мертвящее, а не спасающее, он не понимал, но шерсть встала на загривке дыбом, из горла вырвалось звериное рычание.

Громыхало упорно тащил к рынку. Там, по его словам, столько всего, что глаза разбегаются. Фарамунд, у которого глаза и так разбегались, уперся.

— Погоди, — попросил он. — Дай понять...

— Да что понимать? Вон на рынке..."

"— Мне уже достаточно, — оборвал Фарамунд. — Теперь надо переварить. Иначе можно подавиться...