Господин следователь. книга шестая

Особенно, когда они приезжали в гости к родителям, а мне приходилось уступать им свою комнату. Уверен, мы тоже напрягаем Винклеров.

Павлу Андреевичу лет пятьдесят пять-шестьдесят. В иное время служил бы еще и служил, но сказались старые раны, болезни и он, оставив свой полк, вышел в отставку. Но делать на «гражданке» старику нечего. Понимаю. Сокурсники отца, вышедшие на пенсию майорами после двадцати «календарей» — это же юноши по меркам моего века, так они вообще переучивались и становились чиновниками или работниками каких-нибудь фирм. Те, кто постарше, ушли из армии в звании подполковников, подавались в преподаватели ОБЖ, а то и в охранники. Отцу моему до пенсии еще семь лет, но он уже думает — чем станет заниматься? Я ему посоветовал писать книги про «попаданцев» и выкладывать их на АТ, так он отмахнулся, но призадумался.

А вот что делать отставному полковнику царской эпохи, если у него нет ни имения, ни хобби? Клубов по интересам здесь тоже нет, а офицерское собрание полка, где можно было бы встретиться с однополчанами, осталось где-то в Курляндии. Заходит дядюшка в Дворянское собрание, но там ему неинтересно — дескать, либо статские, либо…

Привычка к раннему подъему у полковника оставалась прежней — в четыре утра (ему же к шести полагалось явиться в полк), а потом, целый день он читал газеты и знакомил с новостями жену, а заодно прислугу. Теперь вот, изводит меня. Мог бы в столовой почитать, так нет — шел к себе в кабинет, где у него в специальном шкапчике спрятана бутылка коньячка. Бутылка, кстати, какая-то странная, безразмерная. Он ее уже третий день пьет, а она не заканчивается."

"В кабинете полковника тоже спартанская обстановка. Имеется письменный стол, за которым редко пишут (зеленое сукно без потертостей), диван, на котором мне стелют постель, да книжный шкап, где на полках стоят старинные книги, некогда будоражившие умы — Вольтер с Дидро, «Персидские письма» и «Дух законов» Монтескье. Тут же пристроился уже знакомый том «О преступлениях и наказаниях» Чезаре Беккариа, еще — пожелтевшие комплекты «Русского инвалида» да «Московских ведомостей». Ради интереса я полистал Монтескье, прочитал пару абзацев, но тут же и закрыл. Язык русский, но перевод ужасный! «Инвалид» и «Ведомости» — это понятно. Но неужели полковник читает Монтескье и Дидро и прочих просветителей? Впрочем, кто его знает. Мой отец, скажем, очень любит Льва Николаевича Гумилева и возмущается, если я говорю, что Гумилева относят к разряду «фольк-историков», ставя в один ряд с Фоменко.

Я потянулся к часам, лежавшим рядом со мной. Ага, а времени-то еще только половина пятого. Утра, разумеется. Имею полное право поспать еще часа полтора, а до экзаменов вагон времени.