Греховная невинность

Как и все остальные в этом городе.

Адам опрокинул в себя три чашки кофе и с жадностью съел намазанный маслом ломоть хлеба в предрассветной темноте воскресного утра. Приближался час службы. Листок с текстом проповеди так и остался пугающе чистым, на нем не появилось ни единого слова, как и в пустой голове Адама. Он занес перо над бумагой, отчаянно молясь о вдохновении. Преподобный все еще надеялся, что проповедь сочинится сама собой каким-то волшебным образом. Накануне ему не удалось взяться за нее — он весь день стучал молотком, латая крышу дома О’Флаэрти.

Да… да! Знакомое ощущение! Адам радостно встрепенулся, предчувствие озарения шевельнулось в нем. Казалось, слова вот-вот потекут рекой!

Рука его быстро вывела:

«Я поцеловал ее. Я поцеловал ее. Я поцеловал ее».

Пожалуй, проповедь вышла не слишком удачной, но прихожане, несомненно, нашли бы ее поучительной.

Написанные на листке слова светились, как звезды. Их сияние заполняло душу Адама до краев, чувства бурлили в нем, грозя вырваться на свободу. Ему хотелось запеть, крикнуть во весь голос, прервав сладкую дремоту миссис Далримпл и испугав ее до полусмерти.

Он замер, прислушиваясь к себе и чувствуя, как где-то в груди расправляет крылья птица, готовая взлететь. Его омыло теплой волной радости, и на мгновение он позволил себе раствориться в ней. В конце концов, почему бы и нет? Что в этом дурного? Но разве не так рассуждает всякий грешник? «Что дурного в том, чтобы взять полпенса из кружки для пожертвований? Никто и не заметит. А один поцелуй еще не означает прелюбодеяния». Да, именно так все и начинается."

"Живя одними воспоминаниями, не думая о прошлом и будущем, Адам испытывал упоительное чувство легкости.

Он будто парил высоко над землей, наслаждаясь свободой. Но стоило включиться рассудку, и выстраивалась цепочка событий: вальс, золотой крестик, поцелуй… все, что творилось с ним в последние недели, неумолимо, безжалостно увлекало его вниз, вниз, вниз — так опускается на дно якорь, брошенный за борт.

Теперь он с необычайной ясностью понимал, почему Писание строго осуждает грех вожделения. Им овладела страсть. Казалось, Адам умрет, если Ева не будет принадлежать ему.

Все, что он прежде знал, все, чему его учили, померкло, вытесненное этой мучительной жаждой. Адам сознавал: уступив страсти, позволив ей одержать победу над волей и здравомыслием, он обманет надежды тех, кто нуждался в нем и доверял ему. Из священника он превратится в мошенника и плута.

Дыхание его прервалось, грудь пронзила боль.

Взяв в руки листок, пастор медленно разорвал его. Магические слова «Я поцеловал ее» распались, обрывки бумаги полетели в огонь. Это походило на странный, нелепый ритуал.