Греховная невинность

Полагаю, ты подарила Лайону свой портрет. Я не знаю, где Лайон и жив ли он. Но я хочу, чтобы эта вещь осталась у тебя.

Некоторое время Оливия молчала, тяжело дыша.

— Почему? — гневно бросила она срывающимся голосом.

В ее глазах блестели слезы, сжатые губы побелели. Адам знал, что она терпеть не может плакать — не хочет, чтобы к ней относились как к ребенку. Должно быть, слезы вызывали у нее еще бо́льшую ярость. С тех пор как исчез Лаойн, никто не видел Оливию плачущей. Она не пролила ни слезинки даже в тот день, когда Колина едва не повесили.

— Прости меня за прямоту, Оливия, но я думаю, что должен высказаться откровенно. Мы все стараемся не упоминать при тебе о Лайоне, словно ты слишком хрупка, изнеженна или глуповата, будто ты фарфоровая кукла или мученица. Но я так не считаю. Наверное, пока рана была еще свежей, не стоило бередить ее. Но, похоже, ты привыкла, что все старательно избегают этой темы. Ты в совершенстве овладела искусством уклоняться от неприятных разговоров и пресекаешь любые попытки вызвать тебя на откровенность. Ты бываешь великолепна в своем гневе, а в умении язвить и сыпать колкостями тебе нет равных. Неудивительно, что все устали и отступились. Но, умалчивая о том, что тебя гложет, ты не задумываешься, какую жизнь ведешь. Возможно, ты напрасно теряешь время, страдая по Лайону. Подчас я задумываюсь: может, это вошло у тебя в привычку, и ты боишься перестать думать о нем из упрямства или из гордости. Мне пригнуться? Ты собираешься швырнуть в меня свой портрет?

Нужно быть настоящим храбрецом, чтобы бросить такое в лицо побледневшей от ярости Оливии Эверси. Ее прищуренные глаза сверкали льдом.

— Ты чертов наглец, Адам Силвейн, — грозно отчеканила она, выплюнув его имя словно ругательство.

Но Адама не испугала ее гневная вспышка. Требовалось что-то посильнее, чтобы лишить его самообладания.

— Я неправ? — тихо спросил он.

Оливия обожгла его яростным взглядом. Адам не дрогнул, не извинился, не сделал попытки успокоить ее, просто ждал — молчаливо, с бесконечным терпением, которое не раз помогало ему добиться желаемого. Наконец Оливия тяжело опустилась на скамейку и сомкнула веки. Адам уселся рядом с ней.

Некоторое время они молчали, погруженные каждый в свои мысли. Свежий ветерок играл их волосами, холодил кожу. Постепенно к лицу Оливии вернулась краска, гримаса боли разгладилась.

Оливия посмотрела на Адама глазами, полными слез. Уголки ее губ слегка кривились.

— Я любила его, — хрипло прошептала она.

Ни один человек прежде не слышал от нее этих слов. Адам молчаливо кивнул. Она прерывисто вздохнула, прикрыв глаза рукой.

Любовь. Сколько безумной боли, страстного желания и горечи заключено в этом слове. Терпение и доброта — чистый вздор, как верно заметила леди Фенимор.