Гром победы, раздавайся!

Крестились прихожане и родня. Тут же широко осеняли себя крестом и стоящие в ряд егеря. Наконец на пороге появилась с малышом на руках Злата, за ней Михаил, Курт и крестная, старшая дочь дяди Тараса из леонтьевской родни с Покровки Оксения. Все от души поздравляли родителей и новокрещеного.

– Михаил, это тебе от нас подарок. – Лешка вложил в ладонь отца малыша увесистый кошель.

– Ваше высокоблагородие, ну что вы, не надо! – воскликнул капрал. – Мы же перед самым отъездом наградные – «очаковские» – получили. Всего у меня в достатке!"

"– Ты чего это, дурилка, отнекиваешься? Коли обсчество так постановило, так, стало быть, и бери им подаренное! – грозно нахмурил брови стоящий рядом Карпович. – Ох, Ляксей Петрович, не я у него в капралах состою, уши бы точно надрал. Ишь ты, разговорчивый он какой! Господину охфицеру, цельному командиру полка перечить вздумал! Денег у него, вишь ли, стало много! Зазнался! Чай, уж не только одному это тебе, а и сыну твое́му на первое обустройство. На одежки, зыбку, на тряпки там всякие. Тот же прикорм для матери нужо-он, чтобы молоко было жирное, и парень с того богатырем бы рос. Благодари лучше да на праздничную трапезу товарищей вон своих зазывай!

– Да я, да я… – заикаясь, забормотал Мишка. – Звиняйте меня, братцы! Я ведь не с зазнайства! Благодарствую вам! – и поклонился улыбающимся егерям. – Прошу пройти к тестю в дом, там для всех гостей столы уже накрыты. Откушайте, отпейте за здравие моего сына Дорофея, коего я в честь деда назвал.

– Вот так бы и сразу, Мишка, а то чего хорохоришься?! – хлопнул его по плечу Лужин. – Отопьем, а чего нет-то?! – и дюжина военных в зеленых, опоясанных ремнями шинелях громко рассмеялась. А Алексей в это время уже заходил в дом батюшки.

Дом – это, конечно, было сильно сказано. Маленькая саманная хатка состояла из сложенной посредине печи, разделяющей лачугу на две неравные части. В меньшей половине стоял топчанчик, укрытый какой-то подстилушкой, и небольшой столик с лавкой. А вот большая часть хаты была пустой. Тут горела лампадка, и из всей мебели посередине стояла лишь одна табуретка с бронзовым подсвечником. Со стены на Алексея строго смотрели с икон лики святых. Егоров зажег свечу и, поставив ее, перекрестился на образа.

– Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое… – шептали его губы.

Рядышком, сбоку, тихонечко подошел Гусев Сергей, а с другого встал батюшка, и они тоже начали читать молитву. У каждого из молящихся было о чем просить господа.

На улице ярко светило солнце, и Лешка аж зажмурился, выходя из темной хаты на улицу.

– Как же вы, отче, да в тесноте такой? – спросил он, надевая на голову свою каску.

– Да ничего, ничего, господин полковник, – улыбнулся мягко батюшка. – Я ведь один тут, и мне всего хватает.