Грот в Ущелье Женщин

Он понимал, что остановка может расслабить их, а Силаева лишить самолюбивого упрямства, на котором он, собственно, держится; но вместе с тем Полосухин видел, что без отдыха солдат вовсе обезножит.

За камнем ветер не хлестал, только завихривал сюда пригоршнями снега, и вскоре пограничники стали больше походить на пушистых бельков, чем на людей; они сидели бездвижно, словно силы их совершенно иссякли в борьбе с взбунтовавшимся ветром, и они смирились со своей судьбой.

– Нет, так нельзя! – скомандовал сам себе Полосухин и принялся обивать снег с ног и массировать их.

Вряд ли уставшим ногам мог дать тот массаж, скорее символичный, чем реально полезный; но Полосухин почувствовал, как нудная дрожь в ногах проходила, как к ним возвращалась привычная сила, и это взбодрило его еще больше. Он, оббивая с себя налипший снег, прикрикнул на Силаева.

Силаев даже не пошевелился. Лицо его, постаревшее, обмякшее, так и осталось безразлично-постным. У Полосухина возникла мысль, не оставить ли его здесь и поспешить самому за помощью, и сразу тоской сдавило сердце; он даже почувствовал холодную испарину на лбу, словно уже совершил непоправимую подлость.

Он не хотел, чтобы эта неестественная, как он оценил ее, мысль возвращалась, он хотел вышвырнуть ее из головы, скрыть от самого себя, но она вцепилась, как черт за грешную душу.

«Ведь не дотянет Силаев. Не дотянет!»

– Миша! – громко крикнул, преодолевая липкую мысль Полосухин. – Шевелись, давай! Шевелись! – и принялся тормошить его, оббивать снег с полушубка, с шапки, сдувать с бровей и ресниц.

Силаев открыл глаза, повернул голову к Полосухину, взгляды их встретились, и капитана даже взяла оторопь от совершенной пустоты в глазах солдата – вряд ли он сейчас вообще воспринимал реальность.

Полосухин принялся тереть солдату щеки, встряхивать за плечи до тех пор, пока Силаев не пришел в себя.

– Нельзя спать. Мы же – в наряде! На службе!

Полосухин говорил это, понимая фальшивость своих слов, но ему нужно было любым способом вывести из шока солдата, а липучая мысль, что нужно Силаева оставить за камнем, вновь упрямо напомнила о себе, но снова он приглушил голос разума. Он достал из кармана сверток и отдал его Силаеву.

Весь НЗ. Не подумал Полосухин, к каким роковым последствиям приведет этот его продиктованный жалостью поступок. Благородный, на первый взгляд. Он сам потом будет стыдиться этого жеста и станет говорить всегда, что поделил пополам галеты с маслом и сахар.

Силаев вначале вяло откусывал галеты, но затем стал жевать все жаднее и жаднее. Управившись со свертком, он повеселел. И сам предложил:

– Пойдемте. А то нас искать начнут.

– Верно. Если не позвоним с поста – поднимется застава. Что ж, тронулись.