Грот в Ущелье Женщин

Вскоре мы поднялись на берег, здесь не очень крутой, и сразу же я увидел две низкорослые избушки, втиснувшиеся в угол между двумя высокими обрывистыми сопками.

– Вот погост. Гляди, – ткнул хореем в направлении избушек Игорь Игоревич и тут же с тревогой заметил: – Неладно у них что-то…

И в самом деле, на небольшой ровной площадке суетились возле оленьих упряжек каюры. Никто из них даже не повернул головы в нашу сторону, хотя нас разделяло не более ста метров, и Шушунов не прекращал покрикивать на своих оленей; когда же до избушек осталось метров тридцать, оленеводы попрыгали на нарты, зычно крикнули, пройдясь хореями по спинам коренников, и понеслись упряжки, унося с собой в тундровую бесконечность гортанные вскрики.

На площадке осталась лишь одна упряжка оленей с загнанно-раскрытыми ртами, из которых часто и резко высвистывал пар. Каюр отстегивал оленей от нарт, а усталые донельзя животные тут же валились на утоптанный до черноты снег, продолжая все так же жадно и часто дышать.

Оленевод встретил нас не очень любезно.

– Пожаловал зачем, Игорь Игоревич? – спросил он, укладывая на нарты упряжь.

 – Олешек смотреть? Тогда старший лейтенант зачем?

Вот тебе на… Я-то его вроде бы первый раз вижу. В становище не встречались. В клубе, когда выступал я с лекциями и докладами, не примечал. А он, выходит, знает меня. Я же не в форме.

– Ты, Ивашка, не сердись. Дело важное. Впустую кто поедет? – ответил Игорь Игоревич, а затем спросил: – Волки олешку зажрали?

– Дикари!

Шушунов понимающе присвистнул, я же не взял в толк, отчего все ускакали, хотя видели нас – гостей. Но не спрашивать же, тем более что оставшийся у туп пастух уже протягивал мне руку для приветствия.

Поздоровавшись, пригласил:

– Заходи, Евгений Алексеевич. Трубку у камелька выкурим.

Но в голосе, что вызвало у меня недоумение, не чувствовалось приветливости.

– Спасибо, – ответил я, мысленно обзывая себя олухом царя небесного. Рассчитывал, приеду, познакомлюсь с людьми, а что теперь делать? Не спрашивать же фамилию и отчество у человека, который тебя знает и которого ты должен был знать. Хотя бы по рассказу Игоря Игоревича. Не Ивашкой же называть?

А Шушунов, явно понявший мое смущение, с лукавинкой в глазах пришел мне на выручку:

– Ивашкой я его зову.

Он друг мой. Иван Иванович он. Голянин. Самый лучший бригадир.

Все просто. Иван Иванович. И сына, если есть, тоже наверняка Иваном зовут. В какой семье каким именем окрестил главу поп, присланный архангельским губернатором, то имя и передается от отца у сыну.

– Когда успел трещоткой стать? – недовольно спросил Иван Иванович Шушунова и добавил как-то недовольно: – В тупу пошли.