Я б ему... дала

Но его охреневший начальник тут же прижал меня к капоту.

– А то, что там Дарья Юрьевна – это вторая причина, из-за которой вам дальше кустов ближайшие пару минут лучше не высовываться. – Совсем потерял страх Бадоев.

– Если с ней что-то случится, я не прощу ни себя, ни тебя.

Злость не отпускала. Нервы звенели, и невидимые канаты, словно за нутро, тянули меня в дом. До боли. Физической, острой.

Но на споры времени точно не было, потому я поднял свободную руку и заставил себя расслабиться.

– Босс, мы сделаем все что можно.

Не тратя больше ни секунды, Бадоев достал пистолет, заранее снял с предохранителя, и, как две тени, они с Витей бесшумно двинулись к дому.

Пригибаясь под окнами. Каждый в свою сторону.

Все, что мне осталось, ждать.

И я ждал.

Минуту.

Вторую.

Чувствуя, как схожу с ума.

Как совершенно незнакомое, новое ощущение – отчаяние сжирает изнутри.

Третью.

Загибаясь от желания броситься в дом, найти свою Дашу и вжать ее в себя. Чтобы без слов почувствовать ее состояние. Вдохнуть уже родной и любимый аромат. Молча, боясь напугать, немым криком проорать, что виноват.

Еще б минута, наверное, я бы там в кустах и загнулся по-настоящему.

Сердце бухало как у инфарктника. Дышать получалось через раз. Но в тишине вдруг раздался выстрел, и крик Бадоева: «Кухня. Цель ранена. Заходим через окно!», как разряд дефибриллятора, вернул в строй.

* * *С детства мне не приходилось влезать куда-то через окно. В тридцать пять детские навыки никак не могли помочь, но после крика Бадоева я сорвался к кухне с такой скоростью, перелез через подоконник так быстро, как в свои шесть-семь не мог и мечтать.

Пальцы не чувствовали острого стекла и свежего пореза.

Рубашка зацепилась за какой-то осколок, но я рванул внутрь, не обращая внимания на порвавшуюся ткань.

Там, в кухне, калачиком свернувшись на холодном полу, сидело мое счастье. Маленькое, растрепанное, с дрожащими губами и огромными блестящими глазами.

Такое красивое, что дух захватывало.

Такое свое, что переносицу ломило и сетчатку жгло, как от взгляда на солнце.

– Даша!

Словно в беге с препятствиями, я перемахнул через стол и табурет. Даже не покосился на Бадоева и Витю, которые уводили куда-то громко матерящуюся почтальоншу.

"

"Крышу рвало от вида хрупкой одинокой фигурки. Убивать хотелось от ужаса на лице.

– Родная.

Не замечая следов крови на полу, я рухнул рядом со своей невозможной женщиной. Как подстреленный. В самое сердце.

– Хорошая моя. Прости. – Притянул ее, податливую, к себе.

Пальцы дрожали, когда гладил по лицу.

– Прости меня, пожалуйста.

Губы коснулись виска. Собрали соленые капли со щек. И дорожкой поцелуев добрались до губ.

– Дашенька... моя...

Даже целовать её сейчас было страшно. Такая перепуганная, напряженная.