Я промазал, опер – нет

А умная мысль пришла в голову, потому что беспокоилась за меня. Видно же, что волнуется, переживает...

Я позвонил Мережику, вкратце объяснил ситуацию. Начальник останавливать меня не стал и, в свою очередь, связался с наружной охраной.

– К окнам не подходить, дверь никому не открывать, в глазок не смотреть, – проинструктировал я на прощание Олесю. – Я скоро буду.

– А если Дарья придет?

– И ей не открывай, пока я не приду.

– Гнать ее в шею?

– Я этого не говорил.

– Зануда! – шкодливо улыбнулась она, игриво хлопнув меня по плечу.

Я захлопнул за собой дверь, и звук эхом прокатился по шахте подъезда. Очень короткое эхо... А может, это и не эхо вовсе, может, наверху также закрылась чья-то дверь. Но ведь я не слышал чьих-либо шагов, когда выходил на лестничную площадку. И сейчас наверху тихо.

Я очень спешил, но все же поднялся на следующий этаж. Никого. Заглянул под крышку люка, закрывающего проход на чердак. Навесной замок на месте... Вроде бы нормально все, но что-то неспокойно стало на душе. Нервы зачесались, и чтобы унять этот зуд, я забрался по лестнице к самому люку, подергал за дужку навесного замка, убедился, что она крепко сидит в своих гнездах. И крышка накрепко закрыта.

Спокойствия придал мне вид крепких, непроницаемо спокойных ребят в штатском, которые ждали меня возле моей «Нивы». Они молча показали мне служебные удостоверения, подтвердив свою принадлежность к милиции специального назначения. Так же молча они сели ко мне в машину.

Чапа ждал меня на улице Брюллова, в частном секторе Южного округа. Асфальтированная дорога с глубокими рытвинами, отдаленный от нее метров на двадцать ряд кирпичных и деревянных домов, утопающих в зелени садов. Двадцать метров полосы отчуждения – как бы и ничья это земля, но попробуй, скажи такое владельцам примыкающих к ней домов. И беседки на этой земле, и палисадники, и даже гаражи – все кому-то принадлежит.

В одной из таких беседок и ждал меня Чапа. Постарел он, осунулся, лицо еще больше потемнело, глаза нездорово желтые. Растянутая майка на нем казенного образца, латаные треники, тапки на босу ногу. На шее, на плечах и груди – бестолковые татуировки, выдающие его принадлежность и к ворам, и к гопникам, и к хулиганам, и даже к сионистам. Полная белиберда, если переводить все это на язык уголовных понятий. Хорошо, что к голубому сословию он себя не причислил, а ведь мог по непроходимой своей глупости.

– Хорошо устроился, – сказал я, оттянув на себя ветку склонившейся над ним черемухи.

– Да не жалуюсь, начальник, – обнажив гнилые пеньки зубов, кичливо ответил уголовник.

И кивком головы показал на стоящую на столике бутылку с подозрительно мутной жидкостью.

– Будешь?"

"– Спасибо, за рулем, – кивнул я на стоящую в отдалении «Ниву».