Трое остальных были выведены из строя всерьез и надолго. Из них троих только Смык оставался в сознании.
Он отполз в сторонку и, прислонившись к стене дома, баюкал сломанную руку, скрипя зубами от боли и бессильной ярости. Вдобавок ему было страшно: простенькое, незатейливое дело, порученное Кутузовым, обернулось вдруг бойней почище тех, что три раза в неделю происходили на арене ""Олимпии"". Смык попытался встать, надо было линять отсюда, пока не стало совсем поздно. Голова, в которой от удара Французова все содержимое, казалось, смешалось, превратившись в какой-то чудовищный гоголь-моголь, немедленно закружилась с пугающей, нарастающей скоростью, к горлу подкатила тошнота, и Смык с глухим стоном снова опустился на асфальт.
Кроме всего прочего, он не понимал, почему всех их до сих пор не замели легавые. В двух шагах отсюда шумел Литейный, горели огни реклам, шурша покрышками по асфальту, проносились лаково сверкающие иномарки, звучали голоса и смех прохожих, а здесь, в этой провонявшей сырой штукатуркой каменной щели происходило форменное убийство. Собственно, именно за этим они сюда и приехали, но кто же знал, что убивать будут не они, а их! Такой расклад Смыка совершенно не устраивал.
Не совсем понимая, что делает. Смык на заднице пополз вдоль стены, помогая себе здоровой рукой и стараясь не стонать от чудовищной боли, дравшей на куски правую руку. Когда он смотрел на эту руку, нелепо и страшно вывернутую в обратную сторону в локтевом суставе, ему хотелось разреветься в голос, как ребенку, от боли и обиды.
Запасной выход клуба все еще был приоткрыт, и Смык инстинктивно заполз в эту щель, забился в нее, как таракан, увернувшийся от просвистевшего в миллиметре несущего смерть веника.
Когда закрывшаяся дверь отгородила его от побоища, к нему отчасти вернулась способность соображать. Этот бесноватый, который сломал ему руку, как сухую ветку, и сейчас доламывал Красного и Пирога, наверняка захочет вернуться и спросить у Моряка, откуда под дверью взялась засада. На Моряка плевать, но вот если этот козел, возвращаясь, обнаружит в коридоре его. Смыка… Ни о каком сопротивлении не могло быть и речи: после краткого знакомства с Французовым у Смыка осталось ощущение как от столкновения с трамваем.
Это было быстро, твердо и сокрушительно – конечно же, вовсе не для трамвая, а для Смыка и его коллег. Вдобавок это было очень больно. Повторять этот опыт Смыку не хотелось. Оглянувшись, он увидел дверь в туалет и, с трудом поднявшись на колени и опираясь о пол здоровой рукой, на трех конечностях, как покалеченный пес, заковылял туда. Добравшись до туалета, он заперся там на задвижку и обессиленно опустился на грязный кафельный пол, с облегчением прислонившись пылающим лбом к холодному фаянсу унитаза.
