Игры в любовь и смерть. Книги 1-3

Полицейские шпики пользовались этим для сведения личных счетов и вовсю собирали слухи, среди которых был и такой: «Дело Шабо — это всего лишь выдумка Эбера и Шометта, чтобы всенародное возмущение обрушилось только на одного человека…»

Даже де Бац не сумел бы посеять такое смятение в Конвенте и в Якобинском клубе. Иногда обстановка там напоминала настоящий сумасшедший дом. В марте на одной из листовок Комитета общественного спасения под именем Робеспьера была обнаружена надпись «Людоед», а на листовке, вывешенной на стене Национального банка, чья-то рука написала: «Пусть сдохнет Республика! Да здравствует Людовик XVII!» На вывеске Якобинского клуба появились строки, призывающие народ к массовому восстанию во имя спасения узников-патриотов, томившихся в тюрьмах.

Робеспьер и его друг Сен-Жюст решили, что настала пора вмешаться. По их мнению, все эти надписи были делом рук Эбера и его единомышленников, поэтому все они были арестованы. В ночь с 13 на 14 марта «папаша Дюшен» отправился в тюрьму Консьержери, а на следующий день туда же привезли и его жену. Причем ордера на арест выдавались с поразительной легкостью, для этого не требовалось никаких особых причин.

Впрочем, Лауру не слишком волновала судьба Эбера и его сторонников. Она помнила о той страшной роли, которую «папаша Дюшен» сыграл во время процесса над Марией-Антуанеттой, и не испытывала к этим людям ни малейшей симпатии.

Молодая женщина волновалась за своих друзей, оказавшихся за решеткой. Больше всего ее тревожила Мари, но в застенках томились еще и Дево, Руссель, Бире-Тиссо, от которого, несмотря на старания Питу, новости поступали очень редко. Но самый тяжелый удар Лауре нанес Жуан, который проводил много времени на улицах и рынках города, чтобы быть в курсе событий.

Он рассказал ей, что накануне арестовали Питу и отправили в тюрьму Форс, а это не предвещало ничего хорошего.

— Известно, как это произошло? — спросила Лаура, немного успокоившись. — Неужели его арестовали из-за сотрудничества с газетой?

— Откуда мне знать? Я пошел к нему, и мне сообщили: его увезли накануне вечером. Если хотите узнать побольше, расспросите вашего художника, — добавил Жуан тем пренебрежительным тоном, которым он всегда говорил о Давиде.

Впрочем, Лаура никогда не выговаривала ему за это. Если бы не Жоэль Жуан, она никогда бы не позволила Давиду установить свой мольберт в ее гостиной и невыносимо долго писать ее портрет. Лаура с грустью подумала, что теперь, когда Питу лишился свободы, художник останется единственным гостем, который будет переступать порог ее дома.

О де Баце не было известий вот уже два месяца, полковник Сван не появлялся, а остальные ее друзья-американцы больше не решались приезжать в Париж.