Игры в любовь и смерть. Книги 1-3

Не буду скрывать, что была очарована…

— Всей семьей или только Мадам Елизаветой?

— Вы, очевидно, будете удивлены, но меня совершенно покорила принцесса Мария-Терезия. Видите ли, она напомнила мне мою… мою умершую младшую сестру. А потом, когда их поместили в Тампль, я никак не могла смириться с тем, что принцесса находится в этой ужасной старой башне, которую мне показали. И все-таки я не слишком волновалась за нее, зная, что с ней ее тетя и что Мария-Терезия не совсем одна. Именно о ней я подумала в первую очередь, когда вы мне сообщили о смерти этой несчастной принцессы, потому что…

Лаура замолчала.

Перед ее внутренним взором предстала ужасная картина, и она не находила слов, чтобы описать ее.

— Потому что — что? Договаривайте же!

— Вы рассказывали о Мадам Елизавете, а я видела, как к этой вашей ужасной машине смерти тащат Марию-Терезию. Я не могла этого вынести…

— «Ваша» машина смерти?! — возмущенно воскликнул Давид. — Это не я ее изобрел, и не я отправляю на эшафот людей. В конце концов, я же не Фукье-Тенвиль!

— Но разве вы не являетесь членом Комитета общественного спасения? И разве не этот Комитет выдает ордера на аресты? Так сколько же еще жертв вам нужно? Сколько еще времени осталось жить Марии-Терезии?

— Ей нечего бояться, — бросил Давид, помолчав немного.

 — Она и ее брат — заложники Республики. Мы не настолько потеряли рассудок, чтобы их лишиться…

Это было хорошим известием, и Лаура вздохнула свободнее. Она даже сумела улыбнуться этому человеку, который ей не нравился, но был единственным связующим звеном между нею и несчастными заключенными.

— Я хотела бы в это верить. Кстати, я никогда не спрашивала вас, кто теперь заботится о маленьком принце вместо четы Симонов?

— Никто или, вернее, очень много людей.

Каждый день два комиссара осматривают его комнату, приносят ему еду и следят за тем, чтобы ребенок ни в чем не нуждался. Их меняют ежедневно.

— Но рядом с мальчиком такого возраста должна быть женщина! Она заботилась бы о нем, если он заболеет, мыла бы его, следила за одеждой… Эти люди хотя бы играют с ним, когда он выходит на улицу?

Но Давид уже пожалел о своей разговорчивости.

— Не говорите глупостей! Ему уже девять лет, в этом возрасте мальчик может сам позаботиться о себе.

И потом, он никуда не выходит. С ним обращаются как с обычным заключенным.

— О, но это же ужасно! Почему их не поместили вместе с сестрой! Неужели вы боитесь этих детей?

— Европа не сводит глаз с этих «детей», как вы их называете, и мы должны следить за ними, чтобы исключить возможность побега, — отрезал Давид. — А теперь отдыхайте. Я навещу вас завтра.

После ухода художника Лаура надолго погрузилась в размышления.