Инженер Петра Великого – 3

Эта «чистка» была необходима как воздух. Иначе все наши старания были бы напрасными."

"Один эпизод особенно в память врезался. Арестовали какого-то очень влиятельного чинушу из Адмиралтейств-коллегии, фамилию его я уже и не вспомню, да и не суть. Его подозревали в сливе шведам инфы о строительстве новых кораблей и состоянии Балтийского флота. Во время обыска у него нарыли крупную сумму в шведских монетах и несколько писем. Когда его волокли по коридору Преображенского приказа, он нос к носу столкнулся с одним из моих «академиков», молодым толковым парнем, которого я как раз отправил к Брюсу с какими-то бумагами. Чиновник вдруг замер, вгляделся в лицо моего помощника, и на его губах появилась странная, кривая ухмылка. Он тяжело дышал. И вдруг, прежде чем охрана успела его оттащить, он прохрипел, глядя прямо в глаза моему человеку:

— Передай своему… Смирнову… Это все попусту… В Стокгольме… один черт… уже все знают…

После этих слов он как-то странно закашлялся, схватился за сердце и мешком осел на пол. Прибежавший лекарь только руками развел: помер. «Сердечный приступ», — заключил он. Брюс, осмотрев тело, лишь хмыкнул: «Или очень вовремя принятый яд». Последнее маловероятно, так как ничего не нашли.

Слова этого подыхающего предателя никак не выходили из головы. Что знают? Насколько глубоко шведы запустили свои щупальца? И не была ли наша нынешняя «победа» короткой передышкой перед еще более серьезными проблемами?

Допрос Марии Гамильтон — это, скажу я вам, было то еще испытание. Морально было тяжело. Брюс настоял, чтобы я присутствовал.

— Пусть видит, Петр Алексеич, с кем дело имеем, — проговорил он стальным голосом. — Иногда не мешает заглянуть в самую что ни на есть преисподнюю, чтобы лучше понимать природу зла.

И он оказался прав. Я заглянул. И то, что я там увидел, заставило бы содрогнуться даже видавшего виды циника, не то что меня, человека, вроде как привыкшего к жестокостям войны и подковерных игр.

Гамильтон сидела напротив нас в крохотной, сырой камере Преображенского приказа. Без своей обычной боевой раскраски, в простом темном платье, она выглядела полностью раздавленной. Но даже в таком виде в ней оставалось что-то от той хищной красоты, которая так долго морочила головы многим, включая, чего уж греха таить, и меня самого. Она говорила много, путано, перескакивая с одного на другое, то заливаясь слезами, то впадая в какой-то истерический хохот. Брюс вел допрос хитро — не давил, не угрожал, лишь изредка вставлял наводящие вопросы, аккуратно направляя ее сумбурный поток сознания в нужное русло.

И она все выкладывала про свою шпионскую деятельность, про связи со Штальбергом, передачу секретов, деньги, которые получала от шведов. Это было предсказуемо, улики против нее были железобетонные.