Легко на сердце

 – Ты что хамишь? Ты же комсорг! Иди и приведи! – и тихо добавила: – Одинокий мужчина, что тебе, жалко? А урока у него сейчас нет. Слышь, Громова? Сходи! Ну будь ласка!

Наташка вздохнула, видом своим показывая, что делает одолжение, о котором Зина будет помнить всю жизнь, и медленно вышла из класса.

Физрук не «повелся» – Наташка с ехидной улыбочкой доложила:

– Да отказался он! Сказал, неудобно!

Бедная Зина побледнела и очень расстроилась. Встала у окна и загрустила. Совсем загрустила, совсем. А потом встрепенулась:

– Громова! А ты ему отнеси, ну раз прийти сам не может!

Наташка подняла черные очи к плохо побеленному, в желтых разводах потолку и процедила:

– Ну ладно! Так и быть, отнесу! Что с вами делать! Женская солидарность!

Зина ловко и быстро выложила печеньки на блюдце, выстланное белой салфеткой, налила в чашку (она называла ее «бокал») крепкий, почти черный, чай со смущенной оговоркой:

– Он любит крепкий!

И бедная Громова понесла угощение.

Зина глаз от двери не отводила. И только когда Наташка вернулась, она чуть расслабилась – угощение возлюбленный не отверг.

А потом Зина попросила спеть – бывало у нас и такое. Обращалась она ко мне и к Лариске – именно мы считались самыми голосистыми в классе. Репертуар наш был скромен и постоянен: «Зачем тебя я, милый мой, узнала» – раз. «Опустела без тебя земля» – два. И главный хит – «Зачем вы, девочки, красивых любите?».

– С какой начать? – услужливо спросили мы, все-таки жалея бедную Зину.

– С нашей, – попросила та.

И мы затянули, напирая на ключевое слово «зачем».

Зина по-прежнему стояла у окна, за которым неспешно шел крупный снег, укрывая крыши, фонари и дорожки. Было бело, красиво и грустно.

Песню мы пели, переглядываясь. И кто тут красивый? Наш Анатольич? Ха-ха!

Песни допели, печенье доели, Зина догрустила, и мы отправились по домам.

Кстати, с Анатольичем кокетничали и другие училки – все понятно, дефицит мужчин. Мужиков в школе было, собственно, трое – кроме физрука, имелись физик и трудовик.

У физика было мясистое, какое-то помятое бабье лицо и абсолютно невнятная артикуляция – присутствовали и шепелявость, и легкая картавость, и пришепетывание. Понять его было сложно, да мы и не особенно пытались. Почему-то нас страшно веселила его присказка «У нас, у физиков». Наверное, все-таки физиками мы считали Ньютона и Резерфорда, а не нашего шепелявого."

"Третьим был трудовик. Мы считали, что он похож на те табуретки, которые в течение долгих лет под его руководством мастерили наши мальчишки, – так же неказист, мал ростом, неумеренно широк и нелеп. Ходил он в черном сатиновом халате и в столовке брал два супа и три компота.

Как-то мы заметили, что Анатольич кокетничает с англичанкой Светочкой – так мы ее между собой называли.