Мир всем

Зато можно сколько хочешь ходить без сапог, в жару расстёгивать ворот гимнастёрки, и даже — вы подумайте — не отдавать честь командному составу! От этой привычки оказалось отучиться труднее всего, и при виде офицера спина сама собой выпрямлялась, а рука тянулась к виску.

Я подумала, что если захочу, то подойду вон к тому высокому майору, что покупает у старухи яблоки, и попрошу закурить. Обращусь небрежно, как к старому приятелю:

— Товарищ майор, не угостите ли даму папиросочкой?

Я прыснула от смеха, во-первых, потому что я не курю, а во-вторых, потому что придуманная ситуация напоминала сценку из кинофильмов про борьбу нашей доблестной милиции с преступностью и развратом. Словно угадав мои мысли, майор оглянулся, и я смело встретила взгляд его огненно-чёрных глаз.

— Пани, проше купить, — к вагону подошла пожилая женщина с туго повязанными волосами и показала лаковые туфли-лодочки, именно такие, о каких я мечтала перед войной. На глаз был точнёхонько мой размер. Не знаю почему, но мне было стыдно покупать с рук у обездоленных, стыдно торговаться и стыдно носить, зная, что куплено за бесценок. Я помотала головой:

— Нет, не надо!

Но женщина не отставала. Поставив туфлю около моей ноги, она назвала цену, совсем смехотворную.

— Проше, пани, дзети. Мои дзети хотят есть.

Глаза женщины налились слезами, и я не выдержала:

— Подожди, я сейчас.

От сухпайка на дорогу у меня оставалось несколько банок тушёнки, два брикета горохового концентрата и буханка подсохшего хлеба, терпко пахнущего ржаными армейскими сухарями.

Одну банку «второго фронта» — так в войсках именовали американскую тушёнку — я оставила себе на пропитание, а остальное принесла женщине:

— Вот, возьми.

Она сгребла продукты одним жадным движением, как долго голодавший человек:

— Дзякуе бардзо.

От резкого поклона ворот её блузки распахнулся, обнажив молочно-белую шею с крупным золотым кулоном в виде капли.

У моей мамы тоже был золотой кулон, но из писем на фронт я знала, что мама отнесла его в церковь, когда Ленинград собирал деньги на танковую колонну. А потом мама умерла от голода. Я сглотнула набежавшие слёзы."

"И мне сразу стало противно смотреть на лакированные туфли, купленные у польки с золотым кулоном. А может, её украшение — это память? Последняя память о дорогом человеке, бережно хранимая до самой смерти? Я оборвала свои мысли и оглянулась на девчонок, ехавших со мной в одном вагоне. Наташка, с которой я успела подружиться, оторвалась от чтения газеты «Звезда». Газеты мы ценили на вес золота и передавали их из рук в руки, пока не зачитывали до дыр.

— Антонина, никак ты хрустальные башмачки прикупила? Дашь примерить?

— Я ещё сама не меряла! — Я покосилась на грязные ноги и пошевелила пальцами.