Каждый за себя

Ей было за сорок.

— Раздевайся, — мягко сказала женщина. — Надо поспать. Ты на грани истерики.

Гостья вскинул на неё удивленные глаза.

— Я хоть и женщина, но всё-таки врач. И неплохой. Я вижу.

Доктор Майк поднялась и направилась к укладке-саквояжу.

— Нет! — испугалась Айя. — Не надо уколов!

Микаэла оглянулась, с укором покачала головой:

— Зачем тебе уколы? Ты не буйная. Таблетка успокоительного, чтоб уснуть.

— Нет. Если только от головы что-то, — сказала девушка.

Док пожала плечами и протянула таблетку болеутоляющего, которую Айя благодарно отправила в рот.

— Ложись сюда, — кивнула Куин на свой спальник. — Только разденься.

Девушка медленно стягивала с себя одежду, с трудом удерживаясь от того, чтобы опять не начать в ярости чесаться. Оставшись в одном белье, она забралась в спальник и закрыла глаза. От собственной страшной раздвоенности мутило до головокружения. Куда-то ушли хладнокровие и самоконтроль, на которых Айя держалась, запрещая себе думать о случившемся утром. А теперь барьеры рухнули. Под грохот выстрелов и запах пороховой гари особенно остро ощущаешь хрупкость бытия. И, побывав мишенью, вспоминаешь, как сама всего несколько часов назад была стрелком.

«Я — убийца», — повторяла она мысленно и тут же возражала: «Нет. Я защищалась».

То, о чем Айя уже несколько часов запрещала себе думать, навалилось всей тяжестью. Вспомнилось, что убитый парень не нападал. Впрочем, окажись девушки слабее, жалости бы они не дождались. Поэтому выстрел в спину бегущему стал всего лишь логичным ответом справедливостью на зло.

В итоге человек умер. А она не сожалела. Просто свыкалась с мыслью, что способна убить. И сознание девочки из корпсектора срасталось, сливалось с сознанием безымянной лабораторной крыски Мариянетти, рождая какую-то новую противоречивую личность.

Удивительное дело, эта новая личность и впрямь не сожалела. Она больше испугалась во время второго нападения, когда Керро открыл вроде бы беспричинную пальбу. И раздосадовалась на собственные инстинкты, которые просыпались медленнее, чем надо.

Керро таскал ее за шкирку, как собачонку. Швырял, будто пыльную тряпку. Она понимала, что он прав. Но бесилась. И внутри все сжималось от неправильности происходящего, от собственных путаных мыслей, от приливов гнева, сменявшихся тоской и растерянностью.

От пульсирующей головной боли. От непонимания происходящего, а самое главное — от беспомощности и растерянности. Будь у нее возможность, она бы, наверное, просто сбежала. Увы, побег оставался непозволительной глупостью.

И тут вдруг Айя поняла, отчего ей так плохо. Озарение снизошло внезапно.

От бездействия.

Ей плохо от бездействия. Оттого, что она никак не может повлиять на ситуацию, поучаствовать в ней.