Казнь без злого умысла

Если она, Настя, правильно разглядела, то главный стержень всего способа отношения к людям у полковника – недоверие. Значит, он изначально закладывается на то, что все плохие и каждый может обмануть. Каждый. Только не старинные верные друзья – Смелков и Ворожец. Им он верит безоговорочно.

Впрочем, может быть, не так уж безоговорочно? Она определенно заметила, как менялись взгляд и голос Баева, когда она упоминала о том, что Петр Сергеевич готов поспособствовать смягчению финансовых условий при приобретении участка с северной стороны. Эта информация была явно новой для начальника УВД. Новой и неожиданной. Так что, возможно, он подсознательно уже готов к тому, что Настя собирается ему сказать. Но все равно…

«Мне бы стать тенью твоей тени, чтобы удержаться возле тебя…» – отчаянный крик беспомощности. Она опять вспомнила голос Бреля, его интонации, и на одно-единственное мгновение ей стало мучительно, чуть ли не до слез жалко полковника. Перед глазами мелькнул образ огромного лохматого бездомного пса, которого вывезли в лес и бросили. Пес растерянно оглядывается по сторонам и ждет хозяина, еще не понимая, что его оставили здесь насовсем и теперь у него больше не будет человека, которого собака считала своим другом. Другом верным и надежным. Другом, который не может предать.

«Может, – с печальной злостью подумала Настя, стряхивая с себя ненужное и такое неуместное сейчас наваждение. – Человек такая скотина, которая может все. В отличие от животного».

Баев опаздывал, но она не сердилась и не нервничала. Пусть у него будет еще несколько минут покоя, а у нее – еще немного времени собраться и изгнать из себя невесть откуда появившееся сочувствие. Невозможно всем помочь. Как и невозможно всех пожалеть. И неправильно чувствовать свою вину за все грехи, совершенные другими. Когда она была значительно моложе, ей всегда с трудом давались разговоры с родственниками и близкими потерпевших, словно это она, сотрудник уголовного розыска Анастасия Каменская, была виновата в смерти тех, кто стал жертвой убийства. Но еще более острое чувство вины она тогда испытывала, если приходилось объяснять этим близким, за что убили человека, и рассказывать о том, что убитый был далеко не ангелом. Рассказывать вещи малоприятные, иногда оскорбительные для близких, а порой совершенно невыносимые. И каждый раз она думала: «Это я виновата в том, что им сейчас приходится выслушивать горькую правду. Они ее не знали. А мы ее выяснили. Не выясняли бы – и людям не было бы так больно. Это я виновата». С годами пришли мудрость и умение не чувствовать себя виноватой по крайней мере там, где не было ее собственной вины. Но сколько же нервных клеток было убито в таких ситуациях, сколько не видимых никому слез пролито.