Хан

Если бы месяц назад мне кто-нибудь сказал, что я потеряю себя в небесном взгляде мелкой девчонки, которая выглядела словно ожившая кукла, то я бы засмеялся в лицо этому человеку.

Если бы только кто-нибудь предупредил меня о том, что я позабуду обо всем, растворяясь в ней, то я бы снес это проклятое кафе. Разрушил бы его до снования, проклиная его обломки…

Я бы сделал все, чтобы только просто продолжать жить, как прежде…

Ведь я был всем доволен…я был не сломлен и не загнан в угол собственной беспомощностью перед той, которая смотрела на меня так открыто и нежно, оплетая своим ароматом маленького лучистого рая, где сладкая ваниль переплеталась с лучиками света и свежестью раннего утра…

Три десятка лет меня ломали.

Меня пытали и убивали. Били и запугивали…шрамы на моем теле и переломанные в прошлом десятки костей создавали меня настоящего. Я не боялся боли. Я научился ее контролировать и не замечать…

….но лишь глядя на разбитые в кровь костяшки пальцев, я понимал, что физическая боль ничто по сравнению с той, что сводила меня с ума каждую секунду этого чертова утра.

Хотелось разодрать свою кожу, сломать ребра и достать из груди то, что кричало и извивалось, отбирая мои мысли и затмевая рассудок.

— ….боже мой. Хан!..

Сквозь разломленные, болтающиеся на петлях двери, влетел Рей, метнувшись ко мне, и приседая на корточки, оглядывая взволнованно и поджимая губы:

— Что ты натворил?…

Друг смотрел на мои окровавленные, разбитые руки, и разводы крови на белой когда-то рубашке, нависая надо мной, сидящем на полу в разгромленном кабинете, прижимавшимся спиной к перевернутому столу.

— …он должен был проследить за ее безопасностью! — я прикрыл глаза, от собственного крика, чтобы только не видеть распахнутых глаз Рея, и промелькнувших в их глубине чувств жалости и полного шока, — должен был защитить ее, черт побери!!!

Не знаю, что оказалось под моей рукой и что с треском полетело в стену, разбиваясь вдребезги с оглушительным грохотом.

Вот только первой сломленной вещью в этом идеальном когда-то кабинете был я….

— Хорошо-хорошо, успокойся. Он жив?..

— К сожалению да… — в груди так невыносимо ныло и болело, что я потер ее рукой, поморщившись, замечая, как нахмурился друг, проследив за моим жестом, — в больнице через три квартала. Поезжай туда и проверь, чтобы договорились с полицией и врачами.