Хан

«Как школьница…» — снова пронеслось в моей голове, и я все-равно вздрогнула, услышав его скучающий велюровый голос, который при этом был далеко не мягким:

— И?…

— Добрый вечер, мистер Хан…вернее утро…я понимаю, что занимаю ваше время, но…

— Ближе к делу.

Я тяжело сглотнула, подняв ресницы лишь на секунду, чтобы взглянуть на него и понять, что он продолжает смотреть на меня своими странными необычными глазами, явно забавляясь моими дипломатическими потугами, не казаться нелепой и смешной в этом богатстве и великолепии, где нет места даже моей бренной волосинке.

Я пришла просить о сделке, а не умолять его о пощаде.

Нужно было собраться и просто сказать, глядя в эти глаза, которые выворачивали мою душу наизнанку своей непроглядной бездушной темнотой.

Подняв голову, я встретилась с его черными глазами, заметив, что его губы, чуть дрогнули, проговорив подчеркнуто спокойно и вежливо, в какой-то мере даже копируя его манеру говорить:

— Я пришла сказать, что отдаю себя в оплату долга за аренду кафе и проценты за неуплату прошлого месяца, если вы пообещаете, что не тронете людей, живущих в моем доме.

Поверить не могу, что я сказала это вслух, не зарыдав и не кидаясь в истерику.

Наверное, не зря всю ночь репетировала у своего разбитого зеркала…и, кажется, получилось довольно неплохо, вот только меня все-равно бросило в дрожь, когда одна иссиня-черная резко очерченная бровь изогнулась, и Хан отрывисто усмехнулся уголком губ, показывая на левой щеке ямочку, смерив меня вдруг прищурившимися полыхнувшими глазами:

— Вот как? Интересно.

Когда его стройная фигура, затянутая в черный костюм, откинулась назад на массивное, обитое черной кожей кресло, расставив ноги, и блуждающий по мне черный взгляд стал откровенно оценивающим из-под черных длинных ресниц, я поняла, что начинаю неконтролируемо дрожать.

— Я правильно тебя понял, что ты отдаешь мне свое тело в обмен на оплату долга?

Хотелось забиться под этот дорогущий ковер, лишь бы только не видеть этого жуткого черного взгляда, который полыхнул снова, предвещая беду, даже если его голос сделался почти мурлыкающим и сладким, как темный густой мед.

— Да… — едва слышно выдохнула я, заставляя себя стоять на месте и не отступать назад, когда он снова усмехнулся, но даже его очаровательные ямочки на щеках не спасли оттого, как хищно и опасно стали гореть изнутри черные глаза, словно ад проснулся и загудел.

— …только не трогайте бабушку и девочек… — поспешно добавила я, отчего-то вцепившись дрожащими руками в подол своего платья, которое он называл школьным.

— Я понял твои условия, мавиш.