Херсон Византийский

Оптила говорил, что пятьдесят — за Тавра, значит, остальные двадцать — за лучника.

Быстрота, с какой я отсчитывал монеты, поразила ромеев.

— А читать и писать умеешь? — спросил дукс.

— Читал Гомера, Аристотеля, Вергилия, Овидия, Боэция и многих других, но только в переводе на мой родной язык, — ответил я.

— В переводе?! — удивился ромей.

— Мой учитель перевел, — объяснил я. — И языкам обучал, ромейскому и греческому. Правда, не долго. Его сожгли мои соплеменники-язычники, не захотели принимать христианство.

— За веру пострадал, — произнес Евпатерий и перекрестился.

Я не стал. И так сегодня уже перекрестился больше раз, чем за всю предыдущую жизнь.

— На сколько серебра и меди можно разменять один солид? — спросил я."

"— Один солид равен двенадцати серебряным милиарасиям, или двадцати четырем серебряным силиквам, или двести восьмидесяти восьми медным фоллисам, или одиннадцати тысячам пятьсот двадцати нуммиям, — ответил дукс стратилат Евпатерий.

Я достал все имеющиеся у меня серебряные и медные монеты и попросил показать, какая из них как называется. Оказалось, что у меня по одному милиарасию и силикве, три фоллиса и сто шестьдесят пять нуммиев разного номинала.

Затем задал самый мучивший меня вопрос:

— Какой сейчас год?

— Шесть тысяч восемьдесят третий, — ответил Евпатерий.

Цифра меня удивила. Потом вспомнил, что летоисчисление вели от сотворения мира.

— А от рождества Христова какой? — спросил я.

Дукс стратилат Евпатерий задумался и посмотрел на своего серого помощника. Тот что-то начертил костяным стержнем в открытом, небольшом, медном складне и показал дуксу. Внутренняя сторона, на которой писал помощник, была покрыта воском.

— Пятьсот семьдесят пятый, — прочитал Евпатерий. — А у вас какое летоисчисление?

— Раньше было свое собственное, а сейчас ведем от рождества Христова. Никак не привыкну к нему, — нашелся я.

На том и распрощались.

Евнух молча проводил меня до крыльца. Как ни странно, все мое барахло осталось нетронутым. Неподалеку от него стояло несколько солдат, явно свободных от службы. Увидев меня, один из них спросил:

— Не хочешь продать что-нибудь из трофеев?

— Могу кое-что, — ответил я.

Себе оставил копье, щит, кольчугу, пояс с мечом и ножом Тавра и шлем лучника, который лучше сидел на моей голове, и его вещь-мешок со всем содержимым, куда добавил еще и обе их рубахи. Остальное выставил на продажу. По принципу аукциона, который, оказывается, им был знаком.

Кожаный доспех ушел за восемь солидов, лук со стрелами и горитом — за пять с половиной, пояс с коротким мечом и ножом — за четыре солида и пять милисариев, шлем — за два солида и один фоллис, щит — за семь милиарасиев, сапоги — за две силиквы. Я стал богаче еще на двадцать с лишним солидов.