Херувим

Этот мир с его фарфоровыми улыбками, силиконовыми грудями, оголенными спинами, бесконечно перекрашенными волосами, с его томным враньем, с его запредельной наглостью, с его прожорливым цинизмом не стоил жизни и свободы маленькой девочки Анжелы, которая выбегала пописать на снег и смотрела на звезды со дна бескрайней тайги. Он мизинца ее не стоил, этот паршивый мир. Он так просто, так безжалостно забыл о ней, выплюнул, как косточку от сливы. Разглядывая фотографии в журналах, она видела свою тонкую грустную тень за спинами веселящихся знакомых и мучительно ненавидела их и больше всего на свете желала вернуться к ним не тенью, а живой и невредимой звездой.

Перевалило за полночь. Домработница Милка легла спать. Анжела отбросила последний журнал, погасила свет. Хотелось свернуться калачиком, но лежать она могла только на спине. Балконная дверь была распахнута. Волна свежего сладкого воздуха залила комнату, ударила в ноздри. Анжела стала дышать глубоко, медленно, по старой детской привычке принялась напевать про себя песенку «Спят усталые игрушки». Но все никак не могла успокоиться и уснуть. Она не чувствовала ничего, кроме озноба, одиночества и страшной ватной слабости.

Тишину двора нарушал странный звук, монотонный и тоскливый. Сначала Анжеле показалось, что это воет ветер, но потом она стала различать отдельные слова, и не просто слова. Это был богатый, выразительный матерный монолог. Одинокий женский голос в пустом дворе проклинал весь мир и всех людей, его населяющих, отдельно мужчин, отдельно женщин и даже детей. Напряжение монолога нарастало, и после громкого, пронзительного вскрика неожиданно вступил второй голос, спокойный, взрослый, рассудительный:

– Ну перестань, перестань, ты же большая девочка, все будет хорошо, не надо ругаться, успокойся, тебе баиньки пора.

– Нет! – громко всхлипнул первый голос. – Всех ненавижу! Жить нельзя! – И опять поток грязного, отчаянного мата.

Анжела довольно долго лежала и слушала. Наконец не выдержала, встала, вышла на балкон. Во дворе, в кругу фонарного света, стояла одинокая нелепая фигура. Это была районная сумасшедшая Дуня, женщина неопределенного возраста, вся в рюшах, бантиках, в детских разноцветных заколочках. Анжела часто видела ее у булочной, у аптеки, во дворе на лавочке, у гаражей-ракушек.

Однажды она подошла совсем близко и попросила сигарету. У нее было причудливо изуродовано лицо. Огромный, растянутый в вечной улыбке беззубый рот, раздвоенный плоский нос. Один глаз почти полностью затянут синеватым гладким веком, другой широко открыт. Сейчас она стояла одна в пустом дворе и разговаривала разными голосами, словно играла сама с собой в дочки-матери.

Анжела вернулась в комнату, закрыла балконную дверь, и стало тихо.