Хочу тебя себе

И, как любой упертый мужик, управляющий людьми, Антон считал необходимым уберечь меня от Алекса, которого слишком хорошо знал.

— Зачем тебе раз за разом испытывать это дерьмище? Я видел замужних женщин, которые бросали семьи и ползали перед ним на коленях, умоляя встречаться с ними.

— А он? — мне было неприятно говорить о Глазунове и его женщинах.

— А он отворачивался и уходил. Живи ты нормальной жизнью. Познакомься с хорошим парнем. Роди детей. Вернись на учебу. Найди работу. Не нужен он тебе.

— Ты не понимаешь, я люблю его. Я дышать без него не могу.

— А ты думаешь, мне было легко, когда я жену свою под лучшим другом обнаружил? Тоже дышать не мог.

Но научился. Натренировался. Не жрал, только пил и курил, пока чуть не сдох. И что, по-твоему, я простить её должен был? Так было бы лучше для меня?

— Но ты же до сих пор к ней неравнодушен.

Антон в тот момент отгородился, а я сказала, что отдам ему все деньги, когда смогу вернуться к жизни. В общем, мы совсем разошлись.

И встретились только сейчас, на этом сумасшедшем поле боя.

Усилием воли я отворачиваюсь от Глазунова и, присев на корточки, утешаю мужа. Аркаша мне улыбается.

Думаю, женившись на мне, он рассчитывал, что постепенно я верну ему смысл жизни, плавно сделав мужчиной. Идти к этой цели с законной женой, в тиши собственного дома, с массажами, кремами и взрослыми фильмами, когда никто ничего не слышит, не станет над ним смеяться и не узнает подробности, — это совсем другая история. Я стала для него надеждой и теперь понимаю, что не могу просто так бросить. Он хороший, несчастный человек, он добрый. Это подло. Опять я вляпалась в какую-то фигню, не подумав. Ну блин, ну как же так?

Сев на колени, я обнимаю своего несчастного мужа.

— Пойдём, милая, домой поедем.

Аркаша поднимается с пола и, прихватив меня за талию, пытается встать ровно.

— Здесь камеры есть, Леночка. Не переживай, мы этого ненормального засудим. Папа разберётся.

Вздохнув, сжимаю зубы. Папа у него разберётся. Это настолько не по-мужски и так жалко звучит. Каким бы ни был Алекс говнюком, он всегда кидался ради меня на амбразуру. Защищал от пуль. Закрывал телом. Бился до последней капли крови. Аркаша на такое неспособен."

"Я оглядываюсь на своего бывшего, на которого как раз в этот момент Бельский пялит наручники.

Алекс смотрит на нас зло, с искренней ненавистью и не сопротивляется, только сплёвывает скопившуюся во рту кровь.

— Пить дашь, товарищ начальник?

— В камере попьёшь, — хрипит Бельский и уводит Алекса из зала.

Мне грустно и не по себе, чувствую, как сжимается грудная клетка. И, хотя я цепляюсь за мужа, снова ощущаю гнетущую тоску. Оказывается, я скучала по этому наглому поведению, по чёрным глазам, по отчаянности и страсти, которая есть только в нём.

Ненормальный, бешеный… родной.