Храни её

Теперь ждали только Виолу. Я влил в себя три бокала шампанского, но захмелеть мешало долгое знакомство с флорентийским алкоголем, способным заглушить любую боль. Наконец дверь в большую гостиную снова открылась. Сначала я никого не увидел. Затем вошел слуга и что-то прошептал на ухо маркизу.

— Виола, вероятно, не сможет к нам сегодня присоединиться, — объявил последний. — Ей нездоровится. Поэтому мы можем без промедления перейти к столу."

"Я перехватил взгляд Франческо — он сдвинул брови. И тут же улыбнулся мне, пожал плечами, и все прошли через двойные двери, ведущие в столовую.

Я толком не запомнил тот ужин, разве что напротив сидел миланский адвокат. Красивый мужчина с оживленным взглядом, довольно забавный, пока не заметишь, что все его забавные истории вращаются вокруг него. Он говорил: «Бартоломео рассказывал мне на днях…», и всем собравшимся, кроме меня, сразу становилось ясно, что он, конечно же, имел в виду Бартоломео Пагано, нашего национального Мациста, бывшего докера из Генуи, ставшего актером и кумиром всей Италии. Помимо унаследованной адвокатской конторы, этот Ринальдо Кампана вкладывал деньги в кинематограф. И тот платил ему сторицей, судя по покрою его костюма, наручным часам и тому необъяснимому ореолу самодовольства, который окружает некоторых богачей.

Я закончил трапезу совершенно пьяным. Это было тяжелое тупое опьянение, которое могло сойти за строгую сосредоточенность. Перед десертом Франческо поднял бокал за мое прекрасное решение, ибо отныне мне предстоит нести факел Орсини вместе с ним, и призвал двух чиновников навестить меня при желании в моей мастерской, если, конечно, «синьор Виталиани выразит согласие». Господин Виталиани его выразил, во хмелю даже не удивившись, что его обзывают синьором.

На обратном пути я попросил секретаря высадить меня на главной дороге: мне-де нужно немного прогуляться. Пришлось настаивать, потому что накрапывал дождь. Оставшись один, я побежал назад к вилле Орсини, прямо через поля, пролез сквозь каменную ограду там, где была брешь, и по стенке пробрался под окно Виолы. Ставни тремя этажами выше были открыты, но сквозь шторы не просачивалось ни капли света. Я осторожно кинул камешек в оконный переплет, но не добросил. Второй раз тоже мимо.

Третий камушек отскочил от фасада и упал мне на голову. Он был невелик, но хватило, чтобы причинить адскую боль. В ярости я пнул вьющийся розовый куст, который осыпал меня дождем мертвых листьев. Между двумя ливнями снова выглянула луна, и я оказался лицом к лицу со своим отражением в окне первого этажа. Струйка крови на виске, темные космы, упавшие на лоб, лист прилип к щеке. Я редко заглядывал в зеркала (из-за внешности) и даже подходил к ним как можно реже, только когда брился. Но мать была права.