Храни её

Чем больше я отказывал и чем жестче это делал, тем больше все хотели меня, скульптора Орсини — теперь меня называли только так.

Однажды утром, выйдя из мастерской, я увидел, что ко мне направляется мужчина в форме шофера. Он жестом пригласил меня в новенькую машину «Альфа-Ромео RL», припаркованную чуть дальше, прямо посреди улицы. С заднего сиденья махал Франческо.

— Куда мы едем? — спросил я, садясь с ним рядом.

— Ей-богу, понятия не имею.

— Как так — понятия не имеешь?

— Да потому что это твоя машина, а Ливио — твой шофер. Подарок семейства Орсини.

Он рассмеялся моему очумелому виду, похлопал меня по плечу и вышел из автомобиля.

В тот же вечер я написал очень короткое письмо матери: «Дорогая мама, в этом году мне исполнится двадцать лет, у меня есть своя машина и шофер. Как жаль, что не могу покатать вас с папой по Риму».

Я много часов проводил в мастерской, но снова увлекся чтением. Недалеко от моего жилья располагалась библиотека, и я попросил заведующую подбирать для меня книги — самые разные, на ее вкус. Она сначала растерялась, а потом стала выполнять странную задачу, хотя и не с таким блеском, как Виола, но очень старательно.

Прессу я читал редко, но все равно новости доходили, их целыми днями комментировали клиенты или ученики и никогда — Франческо. Выборы в апреле 1924 года привели в парламент подавляющее большинство фашистов — ожидаемый результат, учитывая то, как запугивали сквадристы любых оппозиционеров. Никто не осмеливался открыть рот. Никто, кроме молодого депутата по фамилии Маттеоти, который потребовал пересмотра результатов выборов. В конце июня он исчез. В середине августа его разложившийся труп был найден в лесу недалеко от Рима. Я помню эту фотографию: карабинеры, несущие тело, и полицейский на переднем плане слева — судя по всему, человек бывалый — закрывает нос платком. Шестьдесят лет прошло, а я все еще чувствую запах этой фотографии. Фашисты возмутились: как можно заподозрить их в чем-то подобном! А потом в январе 1925 года Муссолини заявил: «Если фашизм был союзом преступников, то я — глава этого союза преступников». После этого все заткнулись окончательно, фашистам придумали оправдания, и многие стали говорить, что Маттеоти сам нарвался, ну что ему не сиделось спокойно. Ведь и фашистов можно понять: он их просто смешал с грязью.

Меня эти события едва затронули по касательной. Я же художник! Не мне, с моим ростом метр сорок, судить свысока и требовать каких-то перемен. Я сдал одну статую, потом две, потом три. Ученики теперь могли браться за более сложные реставрации под моим руководством, и я открыл запись на два новых заказа, поручив выбор Франческо и обогатив того в единственной ценимой им валюте — влиятельности.