Храни её

Раскачиваясь из стороны в сторону на коротких ножках, мы с Вальтером поднялись по той же лестнице, что и шестнадцать лет назад, Виола замыкала шествие. Наверху Вальтер протянул мне лампу и сказал все те же слова:

— Час, не больше. И главное, никакого шума.

Жестом я пригласил Виолу войти в первую келью.

Она переступила порог, встала перед «Благовещением» Фра Анджелико и заплакала без всхлипов, без скорби, заплакала от радости при виде ангела с павлиньими крыльями и девочки, которой предстоит изменить мир.

— Спасибо, Мимо.

Разразилась гроза, волна картечи забарабанила по крыше у нас над головами.

Я задул лампу и дал вспышкам молнии вести нас из кельи в келью. На несколько мгновений во всполохах голубого, золотого и оранжевого, розового и синего наша дружба горела с прежней яркостью.

Прежде чем расстаться у двери номера, Виола встала на одно колено — плюс-минус несколько сантиметров она была ростом с сербскую княжну.

— Спасибо, Мимо. Я никогда не забуду этот вечер. У них в Америке на самом деле нет истории. Но я там буду не как все: у меня будет эта история. До завтра."

"Десять минут спустя я снова вышел из отеля.

С неба лило, но меня это не волновало. Ноги сами находили прежние следы, мельчайшие атомы сотни раз хоженого мною тротуара, и вставали на них. Трамвайные рельсы светились, с каждой вспышкой прочерчивая пылающий путь. Они привели меня на ярмарочный пустырь, где стояло старое шапито, еще более залатанное и выцветшее, чем раньше. Потрепанный вымпел ЦИРК БИДЗАРО танцевал под дождем. Две кибитки стояли на месте, в Сариной свет не горел. Окно Бидзаро светилось, и на мгновение его перекрыл темный силуэт. Я долго колебался, потом повернул назад. Эта часть моей жизни закрыта: страдания, бедность, пустота в животе. Отсутствие матери, Виолы, будущего, отсутствие, которое я восполнял во всех притонах города. Это больше не повторится.

Администратор спросил меня, все ли в порядке, когда я вынырнул из мистраля и вспышек молний, мокрый с головы до ног. Я принял обжигающий душ, укутался в предоставленный отелем шелковый халат — на мне он напоминал платье невесты с длинным шлейфом — и два одеяла. Я, конечно, не мог заснуть. И когда около трех часов ночи в дверь номера кто-то поскребся, я сразу открыл.

Виола в таком же халате вошла, ничего не сказав. Она указала на большую кровать:

— Можно?

Я молча вернулся в постель. Она легла лицом ко мне, потом придвинулась вплотную. Я понимал, что буду помнить эти минуты до последнего вздоха. И видите, братья мои, не ошибся.

Через несколько мгновений раздался голос Виолы, едва слышный, но достаточно громкий, чтобы перекрыть рев бури из открытого окна.

— Ты предал меня, да?

Вопрос не требовал ответа, мы оба его знали. Конечно, глагол «предать» мне не нравился.