Хроника убийцы короля [3 книги]

Могу еще делать свет: быстрый, чистый и яркий. Разные краски, если надо.

Я даже не стал раздумывать: свечи дорого стоили и боялись сквозняков, факелы коптили и были опасны. И все в труппе с детства знали о вреде грима. Трудновато стать старым опытным актером, если через день мажешь на себя яд, в результате чего к двадцати пяти сходишь с ума.

— Возможно, я опережаю события, — сказал я, протягивая старику руку, — но позвольте мне первым поприветствовать вас в труппе.

Если это должен быть полный и честный рассказ о моей жизни и деяниях, то я чувствую себя обязанным упомянуть, что мои причины пригласить Бена к нам не ограничивались альтруистическим порывом. Что правда, то правда: качественный грим и чистый свет были для нашей труппы желанным приобретением. Правда и то, что мне стало жалко одинокого старика на дороге.

Но кроме всего, мною двигало любопытство. Я видел, как Абенти сделал что-то, чего я не мог объяснить: нечто странное и чудесное. Не тот трюк с симпатическими лампами — его я сразу раскусил: обычная показуха, блеф, чтобы поразить невежественных горожан."

"Но то, что он сделал потом, было совсем иным. Он позвал ветер, и ветер пришел. Настоящая магия — та самая, о какой я слышал в легендах о Таборлине Великом и в которую перестал верить с тех пор, как мне исполнилось шесть. Теперь я не знал, чему верить.

Так что я пригласил его в нашу труппу, надеясь найти ответы на свои вопросы. Тогда я еще этого не знал, но искал я имя ветра.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В ФУРГОНЕ С БЕНОМ

Абенти был первым арканистом, который мне встретился в жизни, и он совершенно поразил мое мальчишеское воображение. Он разбирался во всех науках: ботанике, астрономии, психологии, анатомии, алхимии, геологии, химии…

К его представительному виду, венчику седых волос на затылке и изрядному брюшку прилагались блестящие, часто моргающие глазки, быстро перескакивавшие с одного предмета на другой. Брови у Абенти отсутствовали полностью — и это мне в нем запомнилось больше всего. Точнее, брови были: они все время пытались отрасти, но снова и снова сгорали в очередных алхимических опытах. Это делало лицо Абенти одновременно удивленным и насмешливым.

Говорил он мягко и негромко, часто смеялся и никогда не избирал других мишенью для своего остроумия. Он ругался, как пьяный матрос, сломавший ногу, но только на ослов. Их звали Альфа и Бета. Абенти баловал их морковкой и кусочками сахара, когда думал, что никто не видит. Химия была его главной страстью. Мой отец говаривал, что в жизни не видел человека, делающего перегонку лучше Абенти.

Уже на второй день пребывания Бена в труппе я завел привычку ехать в его фургоне. Я задавал ему вопросы, а он отвечал. Иногда он просил меня сыграть что-нибудь, и я играл ему на лютне, позаимствованной из отцовского фургона.