Хватит врать

Бывает, что это происходит у моря. Когда с наступлением вечера пляж пустеет. После того как уходят отряды отдыхающих детей. И вся полоса прибоя разом вдруг начинает напевать: “Капри больше не жди”. И другую строчку из той же песни: “Это был город нашей первой любви”, и что теперь ей конец. Всё, конец. Всё вдруг стало ужасно. Ужасно. И каждый раз – плакать, бежать и умирать – потому, что наш Капри провернулся вместе с Землей и любовь постигло забвение» [8].

Я мог бы также рассказать ему, какие слова Франсуа Трюффо вкладывает в уста героини, которую сыграла Фанни Ардан в фильме «Соседка»; кстати, я его как раз только что посмотрел: «Я слушаю только песни, потому что в них звучит правда. И чем они глупее, тем честнее она там высказана. Хотя песни вовсе не глупые. О чем в них поют? “Не бросай меня… Твой уход сломал мне жизнь”, или “Я без тебя как пустой дом… Позволь мне стать тенью твоей тени…”, или даже “Без любви мы – пустое место…”»

А Депардье на это отвечает: «Ладно, Матильда, мне пора».

И вот эту же потребность перейти к чему-то другому, ту же усталую снисходительность я испытываю, когда Тома комментирует мои музыкальные вкусы. Он отвлекается, когда замечает книги, стоящие рядами или наваленные стопками. Мгновенно к нему возвращается восхищение. Но это восхищение горестное. Ему нравится во мне именно то, что нас с ним разделяет.

Он говорит, что хочет меня, что отложить это невозможно, можно поклясться, что эта потребность родилась только что, он не придумал это заранее, в те долгие дни, что провел без меня, нет, это желание взорвалось в нем прямо сейчас и тут же было высказано, а секундой раньше его еще не было. Он швыряет меня на кровать, расстегивает мне джинсы, спускает трусы, если бы мог, он бы их разорвал, это картинка из порнографического гетеросексуального фильма, где с девушки срывают белые хлопчатобумажные трусики, я ему не мешаю, и мой пенис увеличивается у него во рту. Сперва я не решаюсь на него взглянуть в тот момент, когда он это делает, мне кажется, что он не выдержит, чтобы на него смотрели за подобным занятием, и еще мне кажется, что все должно развиваться по мере его собственного желания и тормозиться тоже по мере его собственного сдерживания. В конце концов я медленно поднимаю голову, опираюсь на локти и смотрю на него, потрясенный этой ненасытностью, он – словно ребенок, умирающий от голода, которому только что дали еду, и тот вот-вот поперхнется от жадности. Я не понимаю, из каких глубин идет в нем эта потребность в мужском члене, зато я угадываю все то отрицание и те самозапреты, которые предшествовали этой спешке.