Хватит врать

И потом, у нас же там родственники. Честно говоря, бывают отъезды и подальше.

Я ощущаю аппетит и непринужденность поколения, выросшего на сжавшейся в комочек планете, для которого путешествие – уже не экспедиция, а обычное дело, оседлость же смерти подобна. Я вижу, что этот юноша – человек мира. Я думаю, что жизнь могла бы сложиться совсем иначе, если бы у его отца был такой вот характер. Если бы он жил не в другие времена. И если бы мог освободиться от своих оков.

Сын добавляет: хотя вообще-то, не случись этого его галисийского отступления (кто мог бы подобрать более точное слово?), меня бы и на свете не было. Я смотрю на него, не понимая. Он поясняет: именно там отец познакомился с моей матерью.

Потом рассказывает всю историю.

Тома нанялся работать в большое хозяйство в Галисии вместе со своими дядями и двоюродными братьями. Говорят, он вкалывал изо всех сил, весь уходил в работу, не пасуя перед трудностями, даже под обжигающим солнцем и проливным дождем, начинал с раннего утра и уходил одним из последних, он был образцом для остальных работников. Его тетя говорит, что он изматывался до предела. Догадалась ли она, что не совсем нормально для восемнадцатилетнего парня, который мог бы учиться дальше и выучиться, отдавать столько сил обычному физическому труду, который требовал только приложения рук, только силы? Почувствовала ли она, что его самоотверженность – просто способ забыться, отвлечься, а еще – устроить себе испытание, наказать себя болью? Это мои собственные предположения, Люка же рассказывает просто о том, как юноша обрабатывает землю в нечеловеческих условиях. У меня на глазах возникает героический образ.

Как-то вечером, на деревенском празднике, под развешенными флажками под звуки подвыпившей гармони Тома видит девушку. Ей семнадцать, ее зовут Луиза, у нее загорелая кожа, и он делает шаг ей навстречу. Тут я думаю: вероятно, эта история подправлена, ведь исходная сцена не могла быть до такой степени кинематографичной, наверное, за те годы, что ее повторяли снова и снова, она стала своего рода семейным преданием о том, как все начиналось. Я предполагаю, что не было любви с первого взгляда, а только вино, теплая ночь, порхающие мотыльки и мысль, что происходящее не так уж важно, что возможно всё, впрочем, это ничем не хуже любовного ошеломления. И еще я точно знаю, Тома не может сам шагнуть навстречу девушке, его бы обязательно удержала стыдливость, а еще – сама его природа; вероятно, именно девушка сумела преодолеть запреты, справиться и со стыдом, и с испугом. Я знаю также и то, сколько нужно отринуть своего, чтобы стать похожим на остальных. Вот что происходило в ту галисийскую ночь, в ночь под флажками.

Это могло не иметь продолжения. Даже должно было.