Хватит врать

А потом моя мать, которой я показал это фото, бросила, не особо вглядываясь: так это не ты, это твой брат, это же его свитер, разве не видишь? Мне понадобилось несколько минут, чтобы успокоиться и смириться с мыслью, что я ношу чужое лицо. Что я просто копия. Как под копирку.

Он говорит, что не знал, что так бывает, чтобы от одного из родителей тебе досталось все, а от другого – ничего. Я предположил, что его братья и сестры, если они у него есть, возможно, наоборот, похожи на мать, что черты могли распределиться и так. Тогда он уточняет, что он – единственный сын, что после него детей больше не было, все кончилось, его мать хотела, а отец – нет, и он твердо стоял на своем, что не мешало матери иногда жаловаться на это другим людям, и тогда глаза отца становились суровыми, в них читался холодный гнев.

Он шепчет (да, он действительно говорит тише обычного, голос едва слышен, точно он выдает мне тайну или как будто слова выходят с трудом), он шепчет, что хотел бы иметь сестричку, что с ней в детстве ему было бы не так одиноко. Он рассказывает о годах, проведенных на ферме в одиночестве. Вокруг – одни взрослые. И поля – докуда хватает глаз.

И тут же поправляется. Папина сестра иногда казалась ему как будто его младшей сестричкой: за ней ведь все время нужен был присмотр, сама она ничего не могла, а заниматься ею – значило чувствовать себя нужным, потому что жить с ней рядом – это как будто живешь в сказке, такие у нее случались проблески чистой поэзии, сверхъестественные озарения, такие миры она изобретала. Он рассказывает, что ее поместили в специальное учреждение, что отцу ее пришлось на это пойти скрепя сердце. Она и сейчас там.

Из этого я заключаю, что Тома вернулся во Францию и стал работать у отца. Люка отвечает, да, так и произошло. Не было больше Испании, не было юности. Была Шаранта, супруга, сын, которого надо было растить, умственно отсталая сестра, виноградник и скот.

Я спрашиваю, похож ли он на отца и в его теперешнем виде. Отвечает: да, конечно! Он не изменился, представляете? Это даже странно – так мало меняться, так медленно стареть. Если бы вы его увидели, то узнали бы тотчас же.

Меня подбодрил этот образ непостаревшего Тома, которого годы не тронули, не повредили. Я знаю столько мужчин, которые изменились, часто уже в районе тридцатилетия, черты у них огрубляются, тело расплывается, волосы редеют. Мало кому удается избежать этой напасти. Сам я из тех, кого время не пощадило, – я теперь совсем не тот подросток, что был на лицейском дворе зимним утром: худоба исчезла, лицо изменилось, волосы острижены коротко, общий облик – обуржуазился, одна близорукость сохранилась, очки, заменяющие взгляд.