Хватит врать

И не так часто кто-то выныривает из нашего далекого прошлого без предупреждения.

Я говорю: но как ты мог меня вспомнить? Если ты видел меня только в тот раз, вместе с ним, по телевизору?

Он поправляет: я видел вас не один раз. Когда в программке писали, что будет передача с вашим участием, мы смотрели.

Отец требовал тишины, мать предпочитала уйти на кухню или к другим занятиям: ее не слишком интересовали писатели, и то, что пережил ее муж до того, как они познакомились, – тоже не слишком. А он, сын, оставался. Он не решался задавать вопросы. Он подозревал, что отец на них не ответит. Но он оставался. Он больше смотрел на своего отца, не отводящего глаз от экрана, чем на сам экран.

Он говорит: он читал ваши книги, хотя вообще он никогда ничего не читал.

Объясняет, что эти книги есть у них в доме, где-то не на виду, может быть, в шкафу или на чердаке, но где-то есть. Сыну запомнилась одна обложка: на ней картина, это бар, женщина в красном платье сидит у стойки, рядом с ней – мужчина в костюме и шляпе, они сдвинулись очень тесно, почти касаются друг друга, и между ними есть какая-то близость, но это не обязательно интимная близость, мы также видим бармена по другую сторону стойки, он в белом, он наклоняется вперед, он чем-то озабочен. Он спрашивает: это ведь американская картина, да?

Я называю имя художника. Больше я не способен вымолвить ни слова.

А вокруг по-прежнему гвалт, мельтешение пассажиров, жизни, которые пересекаются, тела, задевающие друг друга, а потом исчезающие из виду навсегда, как в холлах гостиниц, и объявления в громкоговоритель, перед которыми включается этот ужасный сигнал, это траляля, точнее, до-соль-ля-ми, которое меня бесит.

И мне кажется, что Люка исчезает, я его теряю, он расплывается и даже убранство вокзала начинает исчезать, словно растекающиеся часы Дали.

Но тут голос возвращает меня к реальности – голос этого сына: так как? Над чем вы сейчас работаете?

Лишь через несколько секунд ко мне возвращается дар речи. Сперва я говорю, что никогда не рассказываю о книге, пока она не написана, ведь все еще слишком нечетко, все расплывчато и вообще, я никогда не уверен до конца, что мне удастся благополучно разрешиться от бремени (я специально использовал это слово из лексикона беременности), что это у меня такой предрассудок. Он не поверил ни одному моему слову: я вижу это по его вскинутым бровям. И я уступаю. Я говорю: над историей двух неразлучных друзей, которых время все же разлучило. Он улыбается. Я говорю, что здесь нет ничего личного. Предупреждаю, что все мои книги – вымысел, что я не описываю реальную жизнь, что мне это неинтересно.

Он спрашивает, придумал ли я уже название, потому что «названия – это ведь очень важно». Я отвечаю, что пока думаю. Он настаивает.