Князь

Коли родственник в твой город приехал, но визит вежливости не совершил, то ведь и обиды возникнуть могут. Уважаемый фон Шнелленбер меня принял, честь по чести. Мы с ним славно посидели, линии отцовские вспоминая, и родственников общих так-таки нашли. Уж не помню, каких. Было сие уж спустя шесть кувшинов не считая первого. Тут я его и спросил, могут ли пушки его крепостные до Ивангорода добить? Ибо слышал я, что русские пищали более крепкие, нежели немецкие, и они через реку добивают, а наши ядра в воде тонут.

Фогт Эрнст обиделся сильно, да… Повел меня к наряду на угловой башне, пушкарей тамошних призвал.

Я же всем вина налил немедля, честно, дабы за хлопоты не обижались. Ну, и начали мы через Нарову ядра метать…[186] Да-а… С каждого ствола по два раза пальнули. Иные ядра попадали, иные правда в воду булькались. Повеселились славно. А вина я в пушкарей влил столько… ныне и вспомнить страшно."

"Однако же день сей кончился, настал новый. Пристыженный, пришел я вечером к другу своему Эрнсту, принес кошель с тремя гривнами серебром, покаялся, что через меня у него поруха случиться может. Чай, без приказа порох жег и ядра тратил.

Посему, мол, хочу ему убыток возместить, коли снимут его с должности, али еще как накажут. Он серебро взял, мы за примирение выпили изрядно, пушкарей тоже угостили. Тут я и скажи, что вдвое больше дам, коли мне самому по подлым диким русским стрельнуть разрешат. Доблестный фогт фон Шнелленбер отказать не смог, а потому веселье наше продолжилось. На третий же день я объявил во всеуслышанье о русской трусости, ибо жалкие варвары не посмели ответить нам ни единым выстрелом, хотя мы бьем их уже два дня. Я дал фогту еще серебра, дабы не поимел он убытка в случае своей отставки, и мы опять начали дразнить ядрами, как мы выражались, «русского медведя, трусливо зарывшегося в берлогу». Баловство наше, кстати, вызывало в бюргерах изрядное веселье, и они немалыми толпами высыпали посмотреть, как наши ядра кромсают стены Ивангорода и выбивают камни из башен.

Даниил же Адашев, в воеводах оказавшись впервые, растерялся изрядно. У него на руках грамота была перемирная, по коей воевать было никак нельзя, но и терпеть обстрел каждодневный он не мог.

Боярин четвертым утром прыгнул на почтовых и помчался жалиться государю и просить братьего совета.

Зверев фыркнул, ткнулся носом в кружку. Он не стал спрашивать, откуда князь Друцкий знает, как себя вел и что думал молодой воевода, но очень сильно подозревал, что во время своего сидения на реке Нарове хитрый старик каждодневно пил не с одним только фогтом фон Шнелленбером. Ведь, как воспитанный человек, он не мог, проезжая Ивангород, не навестить хорошего друга своего близкого родственника.