Князь

Зверев же громко спросил:

— Православные есть? — Многие из рабов принялись торопливо креститься, и князь пошел по рядам, тыкая пальцем: — Выходи, выходи, выходи. Ты тоже.

Для свершения этого акта милосердия требовалось жестокое сердце и холодный рассудок. Выкупить хотелось всех — но это было невозможно. Приходилось выбирать. Выбирать молодых, у которых вся жизнь еще впереди, — и отворачиваться от слез тех, кто постарше. Выбирать малышню, судьбой которых оказалось не детство, а татарская петля. Выбирать сильных, что смогут сидеть на веслах, — и бросать на муки ослабевших и хворых.

Отворачиваться от молящих избавления — чтобы дать шанс тем, кто сохранил в своих глазах огонь ненависти. Заткнуть уши от просящих — ибо ушкуй никак не мог вместить больше тридцати человек. И то при условии, что треть — это легкие маленькие детишки.

Потом Андрей несколько минут торговался с довольным пузатым османом, скинувшим оптовому покупателю целых пять рублей, расплатился и повел невольников в порт.

Мальчишка, за все это время не проронивший ни слова, вдруг холодно и решительно пообещал:

— Когда я вырасту, княже, я всех татар убью.

Всех-всех, до единого.

И никто из трех десятков людей его этими словами не попрекнул.

— Ого! — увидев толпу пассажиров, присвистнул корабельщик. — А причальщик так еще и не подошел.

— Тогда отваливай, — посоветовал князь. — Как на воду выйдем, открывай трюм, людей туда посадишь. На палубе всем не разместиться.

— Все сделаем, княже, не изволь беспокоиться. — Рыжий осенил себя знамением и добавил: — Что же ты не обмолвился ни разу, что задумал? Кабы знать…

* * *"

"Дальше все шло привычным маршрутом: море, Днепр, пороги, снова Днепр.

Теперь Зверев мог отдыхать спокойно, не боясь предательства: денег при нем почти не осталось, да и за борт выбрасывать, будь у кого дурные мысли, корабельщикам пришлось бы не его со слугами, а всех выкупленных рабов. День он посвящал занятиям с Мефодием и мальчишкой, ночью отсыпался, а все остальное время любовался берегами и прислушивался к шелесту бегущей за бортом воды.

В Дорогобуже ушкуй причалил в день святого Фалалея.[213] Всем освобожденным пленникам князь разрешил отправляться к родному порогу — но покинули его всего шестеро невольников.

Для остальных он купил три подводы, себе — доброго коня, и мерным ходом через три недели все они въехали в Москву.

На подворье князей Сакульских царило оживление. Мостовая перед баней была заставлена телегами и возками, в конюшне недовольно ржали лошади, сразу несколько слуг таскали внутрь воду, а еще трое — разгружали сено, сметывая его под навес в высокий стог. Занятые работой, подворники не обратили особого внимания на новоприбывших. Так, глянули на заползающие в ворота телеги — и продолжили свои дела.