Князь

Над землей застелился горячий розовый туман из мелких кровавых брызг, и те немногие из разбойников, что смогли уцелеть во время этого ужаса, повернули назад.

Наступила, пропитанная запахами дыма и парного мяса, зловещая тишина.

Наряды перезарядили пушки, замерли в готовности, выглядывая из бойниц наружу, боярские дети стояли у оседланных скакунов, готовые в любой миг подняться в стремя и вырваться в атаку. По ту сторону поля медленно накапливались многие и многие сотни татарских разбойников.

Медленно, с ощутимой липкой тягучестью потянулось время. Час, другой, третий.

Ничего не происходило. Солнце ползло, ползло, ползло по небу, угрожающе заваливаясь за горизонт. Наконец сгустилась ночь. Изольд принес к пушкам войлочный потник, расстелил, и князь под его присмотром лег прикорнуть прямо здесь. На рассвете они с холопом поменялись местами. Князь уселся на ствол крупнокалиберной бронзовой пищали, всматриваясь через бойницу во вражеский лагерь. Там бродили по краю поля басурманские воины и глядели, казалось, прямо на него.

И ничего не происходило.

Солнце медленно поднялось к зениту, заливая людей нестерпимой жарой.

Все, кто мог, вытянулись в тени щитов, под повозками, возле пушек, вокруг одиноких деревьев. Однако Зверев счел такое поведение недостойным князя и упорно торчал возле бойницы, ожидая от басурман хоть каких-то действий.

После полудня к нему пришел Андрей, Варин сын, смущенно кашлянул:

— Здрав будь, княже.

— И тебе не хворать, служивый, — ответил Зверев. — Как стояние на Сенькином броде? Славу добыл?

— Два месяца спали, один день дрались, — пожал плечами паренек. — Мыслю, пару крымчаков я все же убил.

— Молодец.

— Какая там слава? Одна стычка всего вышла, и тут же ушли.

— Когда ты будешь рассказывать своим детям, что ратная служба — это год скуки и день веселья, они тебе тоже не поверят. Как ты не верил мне, когда я предлагал тебе выбор.

— А здесь мы отчего стоим, княже?

— Ждем, когда Девлет-Гирей устанет страдать от мук выбора, — ответил Зверев. — У него сейчас большая проблема. Он вдруг понял, что его заперли в ловушке. Он не может пойти назад, домой в степь, потому что мы загораживаем ему путь. Ему некуда идти вперед, впереди его не ждет ничего, кроме московских крепостных стен с пушками.

Посады он самолично сжег в прошлом году и ни на какую добычу не надеется. Османская шавка собиралась взять нашу столицу, но сделать это, имея в тылу крупную армию, совсем не просто. Даже невозможно. Если он сядет перед Москвой, мы подступим и зажмем его там, он окажется между двумя стенами. Крепостной впереди и нашей, гуляй-города, сзади. У него сто двадцать тысяч человек, двести тысяч лошадей. Всей этой ораве нужно что-то есть, а его припасы не безграничны, и трава возле дороги уже потравлена.