Князь

— Дык, государь-то наш всемилостивейший дозволил всем, кто тягло без надзора царского платить согласен, самим себе из люда местного судей избирать, старост да сборщиков, — напомнил отец Иннокентий о преобразованиях, сделанных Иоанном Васильевичем еще в середине века. — Государь наш, знамо дело, в мудрость народа русского, православного, верит и посему без кнута воеводского жить позволяет, по справедливости и по совести.

— И? — не понял смысла столь долгого вступления князь.

— Волость-то наша от Холмогор считается. Ну, тамошние люди после такового дозволения из своих купцов откупщиков выбрали, да все тягло на окраинные земли и переложили. Вот купец Бачурин, один из откупщиков двинских, и стал с Варгузы втрое супротив прежнего тягло требовать. За то его с людьми и побили. Ну а государь Иоанн Васильевич, как про сии безобразия прознал, так и повелел Варгузу нашу в опричные земли отписать да тягло взимать прежним порядком, без откупщиков.

— Как интересно, — хмыкнул Зверев. — Значит, лишнее тягло с вас потребовали люди двинские, зарезали вы их сами, а виновными в итоге опричников называете? Так выходит, отче? За то, что порядок навели, в деле разобрались и порядок восстановили?

— Дык… ведь… княже… — с запинками ответил поп. — Тыщу семьсот шестьдесят четыре рубля штрафа! Откель в Варгузе такие деньжищи? Эвон, как разом деревня обнищала-то. Пятый год ни единого вклада в храм никто не делает. Токмо на откуп все и трудятся…[262]

Отповедь князя изрядно испортила настроение отцу Иннокентию: с гостями он больше почти не разговаривал, смотрел в сторону, на вопросы отделывался ответами односложными. Наверное, больше всего ему теперь хотелось указать защитникам опричнины на порог — но желание заполучить хоть немного полновесного серебра при общем окружающем обнищании таки пересилило: батюшка князя с холопом и накормил, и спать положил, и даже помывку устроил. Правда, не в бане — ту разогревать бы слишком долго пришлось, а в обширной топке русской печи, стоящей у него дома. К вечеру она остыла аккурат так, что жар оставался, но не такой сильный, чтобы обжечься. Выпрямиться в печи было невозможно, но один человек сидя умещался. Намылиться и облиться — получалось.

Поутру переодевшийся в малицу и меховые штаны отец Иннокентий ошарашил князя видом трех собачьих упряжек, привязанных у крыльца. Одна была уже нагружена, две другие дожидались пассажиров.

— Однако… — только и крякнул Зверев, но задавать вопросы обиженному батюшке не стал. Просто сел, куда указано, и накрылся пологом из двойной оленьей шкуры. Каюры встали на полозья — и нары понеслись.