Князь

Охульные речи вел один, тощий, как фотомодель, с треугольным лицом, словно заточенным вниз, к подбородку. Грубиян поверх кольчуги носил наведенное серебром, сверкающее зерцало, из-под брони тянулись рукава алой атласной рубахи, на голенищах сафьяновых сапог сверкали золотые пластинки. А может, и медные — поди разбери. Судя по тому, что двадцатилетний на вид паренек сидел верхом — значит, скакал с поручением. Зверев улыбнулся:

— Ба-а, кого мы видим! Никак княжич Федор Друцкий?! Вижу, уже при ставке пристроился? Это правильно.

Подальше от сечи, поближе к славе.

— Что?! Ты назвал меня трусом?! — Юный Друцкий схватился за саблю."

"— Нет, я назвал тебя рассыльным при ставке… — Андрей взялся за ратовище висящего за спиной бердыша и перекинул ремень оружия на плечо. Теперь сдернуть его можно было одним движением. — Ну, мальчиком на побегушках при воеводе.

— Не тебе судить, тать безродный! — вспыхнул княжич. — Тебя, вора, и близко к воеводе никто не пустит!

— Да я понимаю, понимаю, — не стал спорить Зверев.

 — Каждому свое. Кому ворога с мечом встречать, а кому с писульками из полка в полк по кустам бегать.

— Как ты смеешь… — В этот раз Федор Друцкий даже вытащил наполовину саблю. — Я уже в трех походах ратных побывал! А ты, новик, первый раз со двора нос свой высунул!

— Может, и высунул, — хмыкнул Андрей, — а желающих нос этот прищемить нарубил уж поболее, нежели ты по кустам сумел найти.

— Я тебя выпорю, смерд! — двинул на него коня княжич. — За твой язык поганый, да за наглость несусветную…

— Не ты первый сбираешься, — сдернул с плеча бердыш Зверев, — не тебе первому и по сусалам получать.

— Бояре, бояре… — Чувствуя, что вот-вот дойдет до драки, втиснулись между конем и новиком холопы Василия Ярославовича.

Княжеские холопы тоже двинулись вперед, пытаясь оттеснить скакуна господина в сторону, мимо Андрея. Наверное, так бы и развели двух задиристых мальчишек, одного неполных шестнадцати, а другого — двадцати лет, но тут вдруг над лагерем промчался истошный крик ужаса:

— Пога-а-а-аные!!!

Из изрядно прореженного сборщиками дров ольховника выхлестывала плотная лавина закованной в сверкающее железо конницы и, опустив копья, неслась через поле на воинский лагерь.

Люди вскакивали, хватали оружие, щиты, рогатины — но ни сомкнуться, ни тем более сесть в седла ополченцы уже никак не успевали. Было ясно, что рыхлая масса пеших бойцов через несколько мгновений будет стоптана, уничтожена, перемешана с черной торфянистой землей.